Журавлев в мастерской надолго не задержался, помня о том, что надобно встретить товарищей из УГРО. Они хоть и считались большими профессионалами в своем деле, все-таки не обладали парапсихологическими знаниями, а если без выпендрежа — телепатией, чтобы точно определить, в каком месте находится склеп буржуя Тетикова.

Наскоро расспросив пострадавшего товарища Курдюмова, а заодно поинтересовавшись его здоровьем и сделав соответствующие пометки в блокноте, Илья спешно вернулся к кладбищу. Здесь по-прежнему стояла тишина. Но эта обычная для загородной отдаленной местности тишина теперь казалась милиционеру гнетущей, даже зловещей. А тут еще неожиданно в заросшем осокой и камышом глубоком овраге, где цвела застоявшаяся вода, принялась обморочно надрываться лягушка, затаившись где-то среди тины и ряски.

Журавлеву не терпелось поделиться с Орловым мыслями, которые возникли у него после визуального осмотра места преступления. Илья жадно выкурил три папиросы, но того все не было.

— Вот зараза, — сорвал он злость на лягушке, поднял камешек и с великим удовольствием запустил им в то место, откуда раздавался нудный и противный голос мерзкого существа. Послышался глухой всплеск, и наконец-то наступила желаемая тишина. Но и это не помогло.

Илья уже стал проявлять явное неудовольствие, что ребята задерживаются, когда вдалеке появился автобус «ЗИС-8», изготовленный на базе грузовика «ЗИС-5». Дребезжа плохо закрепленными стеклами, гремя просевшими рессорами, он приближался не спеша, переваливаясь с боку на бок на неровной проселочной дороге. За ним так же с ленцой катилось серое облако пыли, поднятое изрядно изношенной старой резиной.

— Не прошло и трех лет, — ничуть не обрадовавшись, а даже с видимой досадой буркнул Журавлев, каблуком растер окурок, беспокоясь, чтобы не загорелась трава, и не в силах дальше сдерживать себя, пошел навстречу автобусу, выискивая глазами за пыльным стеклом смуглое лицо майора.

Клим Орлов выпрыгнул на ходу, пока водитель Ваня Заболотнов искал место, чтобы удобно встать на стоянку. Лелеявший вверенный ему автомобиль, пожалуй, побольше, чем иной парень любимую девушку, сержант, в отличие от Орлова, который бесцеремонно обзывал автобус «драндулетом», иначе как «ласточка» его не называл и не мог бросить посреди дороги, даже находясь на важном задании. Из-за этого между Климом и им часто возникали мимолетные, ничего не значащие ссоры. Орлов перебрехивался с легкой душой, в шутливой форме, а Заболотнов с затаенной обидой, искренне заступаясь за свою «ласточку».

В этот раз Клим тоже не упустил случая подшутить над простодушным парнем. Когда тот взялся было за кривой рычаг, чтобы закрыть за ним дверь, он еще с подножки быстро оглянулся и весело крикнул, сохраняя на лице серьезное выражение:

— Ты, Ваня, особо не суетись. Сегодня тебе придется катафалком поработать. Смогешь?.. Вот и ладно!

Широким уверенным шагом он подошел к Журавлеву, без всяких предисловий распорядился:

— Давай рассказывай, чего там у тебя?

Поджидая, когда подойдут остальные сотрудники, Илья вкратце, но довольно живо пересказал, как получилось, что он узнал о трупе, спрятанном в старинном склепе, о сломанном замке, об отсутствии каких-либо следов преступника и его жертвы, не забыв упомянуть и про Кольчу, и про красноречиво раздвинутые женские ноги; высказал несколько, как ему казалось дельных мыслей.

— На месте разбер-р-ремся, — раскатисто выговаривая «р», ответил Орлов, катая по-над скулами тугие желваки. Его нахмуренные брови дрожали. — Давненько у нас не было слышно об изнасилованиях. А тут сразу два в одном, и убийство, и… — Он крепко-накрепко сжал пальцы левой руки в твердый, словно свинчатка, кулак и коротко выбросил перед собой на уровне выпуклого заслона тугой груди. — Своими бы руками душил таких… мерзлотных людишек. Да какие они, к черту, людишки, — вдруг взъярился он. — Самые что ни есть отбросы, которым дорога в один конец… Лоб зеленкой намазал… и к стенке… Ну чего вы там как неживые! — прикрикнул он, оглянувшись на двух своих сотрудников, которые едва ли не вразвалочку шли от автобуса.

Оперативник Васек Федоров был человеком хотя и скромного роста, но зато обладал довольно ретивым неустрашимым характером. Малость располневший, находившийся уже в почтенном возрасте фотограф Капитоныч был неповоротлив, отчего выглядел довольно солидно. В одной руке он нес увесистый саквояж с фотокамерой, в другой — неудобный штатив для камеры. Гладкая лысина Капитоныча блестела от пота.

— Да шевелите же вы ногами за ради бога!

И вдруг Клим расхохотался. Он смеялся так, что у него выступили слезы. Через минуту он вытер глаза рукавом защитной гимнастерки, внезапно перестав смеяться, как будто себя оборвал.

— Нервы ни к черту. — Он сокрушенно махнул рукой.

Журавлев сразу догадался, над чем он смеялся, и невольная улыбка тоже тронула его по-юношески пухлые губы. Причина была в обуви оперативников. Мелкорослый Васек носил сапоги большого размера, и их просторные голенища болтались. Капитоныч же не расставался со своими пижонскими коричневыми туфлями со стоптанными подметками, которые держались на честном слове.

За спинами Федорова и Капитоныча маячила согбенная фигура судмедэксперта Емельяна Самойлова. В уголовном розыске он был человек новый и еще не привык к вольным отношениям между оперативниками, которые за годы совместной работы сроднились в силу своей нелегкой профессии душами. А души, как известно, у каждого человека бывают разные: кто-то таит в себе какие-то вещи, как бы ему ни было больно и одиноко, у кого-то, наоборот, душа нараспашку. Но в тесном коллективе Орлова что-либо утаить от товарищей было невозможно, здесь каждый знал, что творится на душе у его коллеги. Так что известная пословица о том, что чужая душа потемки, в коллективе майора Клима Орлова не действовала.

Самойлов торопился, запинаясь тяжелыми башмаками с облезлыми носами о низкорослую мураву, переплетенную не хуже паутины. Фанерный чемоданчик, в котором судмедэксперт хранил необходимые для своей работы инструменты, он бережно прижимал двумя руками к груди, боясь ненароком выронить. Из-за основательно вытертого дерматина этот чемоданчик выглядел как бесхозная вещь, неизвестно где им подобранная. Серая тень от шляпы обрезала его снулое вытянутое лицо наискось. Старенькие очки держались на кончике острого носа с помощью резинки от мужских семейных трусов.

Судя по тому, что Самойлов носил гражданский пиджак на несколько размеров больше его тщедушной фигуры, мешковато обвисавший на его узких покатых плечах, а в придачу еще мятые, топорщившиеся спереди на причинном месте просторные брюки, он мало уделял внимания своей одежде. Одним словом, имел вид человека унылого, которому претили любые шутки, лишенного каких-либо радостей в жизни.

И тем не менее Клим, когда увидел его в первый раз в отделе, тотчас подмигнул товарищам и сказал:

— Наш человек.

И он не ошибся. Судмедэксперт был настоящий дока в своей профессии. К нему обращались уважительно: Емельян Тимофеевич.

Самойлов подошел, близоруко щуря глаза за блестевшими на солнце стеклами очков на Орлова, осуждающе покачал головой, давая понять, что его хохот был совсем не к месту.

— Емельян Тимофеевич, не обращайте внимания, издержки профессии, — ничуть не смутившись, ответил на его взгляд Клим. — Давай, Илья Иванович, веди нас к своему склепу.

С невероятным шумом — так, что все поглядели в ту сторону, — Ваня Заболотнов захлопнул дверь красно-голубого автобуса, на борту которого сохранялась еще не совсем выцветшая, с отстающей местами от жести краской надпись «Милиция». Водитель вытер тылом ладони влажный лоб и, виновато поглядывая из-под насупленных бровей на товарищей, размашисто зашагал к ним.

По уже протоптанной тропинке Журавлев повел оперативную группу к месту преступления. Он слышал, как за спиной приглушенно матерился Орлов, чертыхался Васек Федоров, что-то бурчал себе под нос Капитоныч, даже Заболотников громко сопел, путаясь сапогами в высокой траве, и лишь один Самойлов сохранял невозмутимое спокойствие и за всю дорогу не проронил ни слова.

— Вот он склеп… буржуя Тетикова, — сказал Журавлев, на удивление быстро добравшись до места. — Замок висит для отвода глаз, — пояснил он, видя, с каким изумлением все воззрились на амбарный замок и на кованую массивную дверь.

Орлов бесцеремонно отодвинул Илью рукой, подошел к склепу. Вынув из кармана широких галифе носовой платок, обернул им дужку, аккуратно вынул ржавый замок из пробоя, протянул Федорову.

— Передадим дактилоскопистам, может, эти мудреные ребята смогут на нем пальчики обнаружить. Хотя что-то мне подсказывает, что труд этот напрасный. Тут одной ржавчины килограмма на три. Ну да ладно… Посмотрим, что там в ларчике.

Стали открывать кованые половины двустворчатой двери. Ржавые петли скрипели жутко и протяжно, словно громоздкие двери не желали пускать людей внутрь, к тому, что за ними спрятано. Можно было, конечно, только приоткрыть их, как сделал неизвестный преступник, но Орлов навалился крепким плечом, и двери распахнулись настежь. В ноздри оперативникам ударил зловонный дух вековой пыли, сырости, плесени нежилого помещения, смешанный с чуть внятным запахом чего-то близкого и знакомого. Это оказался запах веток бузины, которыми была укрыта жертва.

При жизни женщина была довольно красива; даже сейчас ее бледное с просинью лицо, уже отмеченное тленом, сохраняло некоторую долю былой красоты. Остекленевшие глаза, обведенные дешевой тушью, смотрели перед собой пустым взором, словно женщина уже свыклась с тем, что через секунду умрет. Но в ее тусклых бледно-голубых глазах все-таки осталось навечно заметное страдание, боль и отчаяние, что все так вот нелепо произошло.

— Судя по трупным пятнам на мягких участках рук, бедер и живота, смерть наступила около полутора суток назад, — стал говорить Самойлов, с пристальным вниманием осматривая труп, едва ли не касаясь его своим крючковатым носом, как делают все люди, страдающие близорукостью. — На верхней губе фиолетовый потек, на нижней — ранка от укуса, уголки губ с левой стороны порваны. По всему видно, убийца пытался зажать женщине ладонью рот, чтобы не кричала. Смерть же наступила от удара неким тяжелым предметом аккурат в височную часть. Удар был настолько сильный, что проломилась кость. Тут уже без вариантов, чтобы выжить после такого сокрушительного удара… Орудие убийства с круглыми гладкими краями… Похоже на камень. Вряд ли камень у насильника находился при себе. Скорее всего, он поднял его, когда овладевал женщиной.

— Федоров, составляй протокол осмотра места происшествия. А ты, Журавлев, пройдись по прилегающей к склепу местности, попробуй разыскать этот куст бузины, — быстро распорядился Орлов. — Где-то возле кустов, может, вдруг и камень найдется. Не с собой же эта падла его забрала. — Он оглянулся, выискивая глазами водителя. — Заболотнов, пройдись по кладбищу, посмотри подъезд к склепу. Да брезент приготовь под труп…

— Трупы мне еще не хватало возить, — заикнулся было водитель, недовольно поморщившись от столь нерадостной перспективы. — Труповозку…

— Труповозку?! — оборвал водителя Орлов, метнув на него недобрый взгляд.

Он хотел еще что-то добавить нелицеприятное, многозначительно сощурив колючие глаза, но предусмотрительный Заболотнов спешно отступил назад и через секунду пропал за кустами сирени. О том, что он только что здесь находился, говорили лишь покачивающиеся ветки.

— Труповозку ему подавай, — раздраженно процедил сквозь зубы Орлов, с состраданием поглядывая на мертвую женщину, на ее длинные, обесцвеченные пергидролем волосы, которые, распушившись, лежали вокруг ее запрокинутой головы, ставшей после смерти вдруг маленькой, похожей на кукольную. От бессилия что-либо предпринять, чтобы воскресить ее, он с силой ударил в стену кулаком. — Такую красоту сволочь загубил.

Клим круто развернулся и вышел из склепа, чтобы не мешать Капитонычу заниматься своими делами. В сосредоточенной по углам темноте, куда не доходил тусклый свет снаружи, яркие вспышки электронной импульсной лампы на секунду выхватывали свисавшую с потолка густую паутину, ржавые потеки от сочившейся сверху дождевой воды, высокий потолок, на котором еще сохранились мутные краски, оставшиеся от картины на религиозную тему. Сама же убитая в синих всполохах выглядела настолько неестественно, как будто это лежал не человек, а женский манекен, выкрашенный в синий холодный цвет. Бесстыдно раздвинутые ноги с рыхлыми бедрами, неловко вывернутые в суставах руки со скрюченными пальцами — все это смотрелось отталкивающе и страшно, противилось логике нормального человека.

Капитоныч же привычно выискивал нужный ему ракурс и, казалось, ничего вокруг не замечал. Под ногами криминалиста-фотографа мерно хрустела отвалившаяся серая штукатурка.

Вернулся запыхавшийся Журавлев. Галифе его выше голенищ были мокрые, с приставшими к ним мелкими листиками какой-то колючей травы.

— Клим, разыскал я бузину… Видно, что ломали недавно, — бойко заговорил он. — Только там тоже нет никаких следов. Дело в том, что прямо впритык к этому чертову кусту проходит вымощенная из камня дорожка. Чуть ли не на коленях около куста все излазил. Камня тоже не нашел. По всему видно, насиловал он ее где-то в другом месте, а потом сюда принес. Уже убитую. По-быстрому закидал ветками, далеко и не уходил, наломал, и все дела.

— Тут без вопросов, — согласился Орлов, кивнув в знак согласия. — Другое меня интересует, это самое место… Разыскная собака тоже вряд ли поможет, дождь ночью прошел. Он хоть и не ахти какой был… — не договорив, Клим безнадежно махнул рукой. — Ежели понос пристиг, то и штаны снять не успеешь.

— А если наших курсантов привлечь?

Ворочая крепкой шеей в тугом воротнике с серым от пота подворотничком, Орлов огляделся по сторонам. Вокруг, как в дикой природе, буйно курчавилась зелень, занимая все пространство между крестами, надгробиями, склепами, в некоторых местах длинные плети травы ползли даже по столам высоких деревьев, добравшись до сучьев, а в оградах заброшенных могил трава вымахала уже в человеческий рост.

— Разве здесь найдешь? Гиблое дело.

— Орлов, — окликнул Клима судмедэксперт, и когда тот оглянулся, помахал ему ладонью, приглашая подойти. — У женщины кольцо пропало с безымянного пальца… А вот серебряные сережки остались… Странно как-то.

— Чего ж тут странного, — возразил Орлов, внимательно разглядывая сломанный палец жертвы, на котором осталась незагорелая светлая полоска от обручального кольца. — Должно быть, золотое кольцо было, вот насильник и позарился… — Майор стоял, нагнувшись, опираясь ладонями о колени.

— Тебе виднее. Только серьги он тоже мог прихватить, минутное дело их снять. А вот с тесным колечком ему пришлось изрядно повозиться… Не просто же так он ей палец сломал?

— Согласен. Нескладно получается. На местную шпану тут не похоже. Да и сумочки при ней нет. А без нее нынче женщина не женщина. Странно все это. Ну-ка, подай мне ее берет.

С любопытством повертев в руках берет из твердого фетра, Орлов со знанием дела обмолвился:

— Такие шляпки в тридцатые годы называли «предел мечтаний фабричной девчонки с Уралвагонстроя». — И по слогам, что смог разобрать, с трудом прочитал с изнанки полустертую надпись на линялом ярлыке: — «Ва-ляльно-вой-лоч-на-я фаб-рика “Восход”». — С видимым облегчением произнес он последнее слово: — «Восход». Только нам это, собственно, ничего не дает.

— Клим, я закончил, — обратился к нему Капитоныч, убирая в потертый саквояж фотокамеру.

— Добро.

Из кустов вышел Ваня Заболотнов. Вид у него был недовольным. Не глядя в глаза Орлову, как видно, еще не отойдя от нанесенной ему глубокой обиды, нехотя доложил:

— Карета подана. В метрах в ста отсюда стоит… Ближе не смог проехать. Там заросли такие… Пожалуй, почище будет, чем в африканских джунглях. А я, между прочим, за машину в ответе… в отличие от некоторых, — пожаловался он дрожащими губами.

— Хочешь, чтоб пожалел? — ухмыльнулся Орлов, от острого взгляда которого ничего не ускользало. — Не будет такого. Приказы вышестоящего начальства не обсуждаются. — Он многозначительно поднял указательный палец. — Заруби себе это на носу, Ваня Заболотнов. Да и, насколько мне известно, в Африке ты не был ни р-разу. Так что чепуху не городи. Кстати, ты брезент принес? — поинтересовался Клим и с ехидцей уставился на заметно растерявшегося при его словах водителя. — Непор-р-рядок!

Заболотнов не нашелся что ответить на справедливое замечание, круто развернулся и нырнул в кусты, не проронив ни единого слова. Было слышно, как, убегая, он давил тяжелыми сапогами сочные стебли трав, шуршал листьями. Вскоре топот его ног стих.

Клим прислушался и удовлетворенно кивнул, из-под сурово сдвинутых разлатых бровей выразительно обвел глазами собравшихся оперативников. Раздумчиво покатал на скулах тугие желваки, затем, разомкнув плотно сжатые сухие губы, веско сказал:

— Я так понимаю, что все закончили свои насущные дела, остались лишь насущные вопросы. Кто есть эта женщина и как она попала на кладбище? Никаких документов, по которым можно было бы ее опознать, при ней обнаружено не было. Нам повезет, если вдруг выяснится, что она была прихожанкой местной церкви. А вот если она приходила к кому-то на могилу, или шла через кладбище домой, или возвращалась откуда-то, нам придется сильно напрячь серое вещество, чтобы выстроить версию, как в наикратчайший срок определить ее фамилию, имя, отчество, место проживания. А сейчас грузим труп в автобус и везем к церкви. Пускай богомольные старушки да и сам поп-расстрига посмотрят на ее личность. Вдруг опознают. Чем черт не шутит.

Вернулся Заболотнов, держа под мышкой свернутый кусок брезента.

— Вот, — сказал он, часто дыша, и на его багровом от бега лице появилась виноватая улыбка, он ждал похвалы.

— Давно бы так, — не стал в этот раз огорчать его Орлов и мотнул головой вбок. — Пошли.

Несмотря на то что все это время двери в склепе были распахнуты настежь, запах не выветрился, внутри все так же устойчиво пахло тленом и сырой землей. Расстелив брезент рядом с окоченевшим трупом, оперативники, все бывшие фронтовики, осторожно, но без лишних церемоний перенесли на него мертвое тело женщины. Взяв брезент с четырех концов за углы, Федоров, Орлов, Журавлев и Заболотнов в стесненных условиях заросшего растительностью кладбища, заставленного плотными рядами памятников, оград, крестов и могил, донесли труп до автобуса и погрузили в салон через широкую заднюю дверь.

— Теперь куда? — спросил чуть повеселевшим голосом Заболотнов. — В морг?

— Бери выше, — ухмыльнулся Орлов, донельзя довольный тем, что опять подловил доверчивого водителя, который отсутствовал в те минуты, когда он высказывал свои мысли по поводу опознания. — В церковь. На отпевание.

— Товарищ майор, я вот никак не могу понять, когда вы шутите, а когда говорите правду, — с обидой выговорил ему Заболотнов.

— А кто сказал, что я шучу? — беззлобно хохотнул Клим. — Это вполне серьезно.

Заболотнов со вздохом нажал педаль стартера, автобус судорожно затрясся, заскрипел, выпустил клубы сизо-черного дыма и наконец тронулся с места.

* * *

Церковь находилась в конце центральной аллеи. От главного входа к ней вела некогда вымощенная серым камнем широкая дорога. В стародавние времена, должно быть, это обстоятельство подразумевало то, что зажиточные господа к церкви могли прибывать на личной карете или в крайнем случае на извозчике. В отличие от господ, которые берегли ноги для приятных пеших прогулок по парку, простолюдины добирались сюда пешком. Но и тогда им дозволялось идти в своих растоптанных лаптях по пыльной обочине, ломая шапку перед каждым поравнявшимся с ними на рысаке «толстомордым упырем».

Нынче же аллея густо заросла чертополохом, лопухами, крапивой и другими неприхотливыми травами. Правда, судя по тому, что узкая полоска была тщательно ухожена, кто-то все-таки за дорогой приглядывал. Оно и неудивительно: прихожанами в основном были древние, выжившие из ума старушки, которые хотя и продолжали крепко верить в своего Бога, все же вряд ли бы поперлись через бурьян выше себя ростом.

Церковь была единственным богоугодным заведением в этом отдаленном районе. Срубленная из толстых бревен еще в XVII веке, она за более чем два столетия грузно осела в землю и выглядела теперь как небольшая часовня с православным крестом на маковке в виде луковицы. Приземистая, с черными потрескавшимися стенами, под сводами тесно окружавших ее деревьев церковь смотрелась мрачно и пугающе. Все эти годы после революции она была закрыта, стояла с наглухо забитыми крест-накрест досками окнами, узкими, как бойницы. И лишь в 43-м году, когда товарищ Сталин встретился в Кремле с иерархами Православной церкви и была официально образована Русская Православная Церковь, здесь разрешили вести службы, не забывая молиться за победу русского оружия.

— Заболотнов, тормози, — рыкнул Орлов, видя, что тот намеревается въехать в тесное пространство между чугунными оградами. — Ничего, не развалятся, подойдут. А то небось уже ноги затекли от долгого моления. Пора им и размяться.

Водитель с облегчением выдохнул. Пока сюда добирались, он тысячу раз успел мысленно обругать Орлова, переживая, что пострадает обшивка от раскоряченных толстых сучков или наедет колесом на какой-нибудь металлический шкворень, который в траве разглядеть при всем желании невозможно.

— Кур воровал? — с ехидцей поинтересовался Орлов, заметив, как подрагивают пальцы у Заболотнова, когда он распахивал перед ним дверь. И, не дождавшись ответа, впрочем, в нем и не нуждаясь, неожиданно одобрительно похлопал его по плечу, прежде чем покинуть салон: — Все же ты ас от Бога… Ваня. Что б мы без тебя делали.

Они с Журавлевым прошли к церкви. Неподалеку от входа в ограде высились холмики заросших лебедой могил. Здесь были похоронены какие-то важные попы, судя по их фотографиям на медальонах. Там они сидели с суровыми лицами, с окладистыми седыми и черными бородами, выставив на обозрение свою грудь, где посреди иконостаса еще царских орденов висел массивный серебряный крест. Высокое положение пастырей, их ученость и особую стать подтверждали также дорогущие очки в металлической оправе.

Как Журавлев и предвидел, Орлов молча не смог пройти мимо таких колоритных религиозных личностей.

— Ты смотри, как вырядились. Людей облапошивают, а им за это еще и ордена дают, — сказал он неприязненно. — В который раз убеждаюсь, религия — обман народа. Верное слово.

Они ступили на паперть, вошли в притвор. Под каблуками сапог скрипели рассохшиеся старые доски пола. В церкви только что закончилась служба, остро пахло ладаном, плавленым воском, сизый смог от свечей перистыми облаками висел посреди зала. Потянувшиеся было к выходу несколько присутствующих на службе богомольных старушек, увидев перед собой входивших милиционеров, застыли, испуганно уставившись на двух рослых мужиков. Опасливо косясь на висевшую сбоку кобуру с пистолем на ремне у Журавлева, одна из старушек поспешно осенила себя крестом.

— Здравствуйте, божьи одуванчики, — поприветствовал их Орлов, проявив к пожилым прихожанкам немыслимую для него душевную теплоту, всем своим видом давая понять, что человек он доброжелательный и бояться его не стоит.

— И тебе не хворать, добрый человек.

Старушки поклонились ему в пояс, и лишь одна, очевидно самая сварливая, негодующе сверкнула в его сторону глазами. Обойдя прихожанок, Орлов направился к попу, отцу Гавриилу, старому и немощному с виду старику, обросшему седыми космами и белой лопатообразной бородой. Тот тоже не ожидал увидеть в церкви милиционеров и растерянно мигал маленькими слезящимися глазами, не сводя зачарованного взгляда с подходившего к нему чернявого офицера в звании майора.

— Что будет вам угодно? — наконец спросил он слегка взволнованным голосом, взяв себя в руки.

— Отец… — начал было Орлов и осекся, должно быть не зная, как к нему обращаться, чтобы, с одной стороны, не обидеть, с другой стороны, расположить к себе.

— Гавриил… Отец Гавриил, — подсказал священник.

— Отец, — уже более уверенно продолжил Клим, проигнорировав его подсказку, — дело у нас к вам имеется государственной важности. На вверенной вам территории кладбища сегодня нами обнаружен труп неизвестной женщины. — В его голосе появились металлические нотки. — Очень нам хотелось бы, чтобы вы со своими прихожанками, — он кивнул себе за спину, — поглядели на мертвую для опознания ее личности. Попрошу. — Орлов деликатно повел рукой в сторону выхода.

Отец Гавриил суетливо потоптался на месте, словно сразу хотел перейти на рысь, и заторопился к двери, с шумом двигая подошвами разношенных ботинок по некрашеному полу. Звуки его старческих шагов звонким эхом отдавались под сводами, усиливаясь во много раз. Приостановившись на минуту около своей паствы, которая продолжала стоять посреди храма, с откровенным любопытством прислушиваясь к разговору милиционера и батюшки, он тихим вкрадчивым голосом обратился к ним:

— Дети мои, возлюбленные, надо помочь нашим доблестным органам власти в опознании одной жертвенной овечки… Это наша с вами гражданская обязанность… Будьте снисходительны к просьбе товарища… э-э… милиционера, — нашелся он, не дождавшись подсказки от сурового мужчины.

Они нестройной группой вышли из храма. Впереди по дорожке упруго шел Клим Орлов, следом семенил отец Гавриил с развевающейся на ветру полой черной рясы, теребя на груди серебряный крест, за ними едва поспевали четыре старушки, замыкал же это необычное шествие Журавлев. В какой-то момент ему даже пришла крамольная мысль: «Со стороны поглядеть, мы арестантов ведем».

Проходя мимо покосившегося дровяного сарая, Орлов заметил сидевшего на березовом пеньке привалившегося спиной к стене молодого мужчину в военной форме, но без погон. На вид ему было лет тридцать пять — тридцать восемь. У человека вместо правой ноги торчал обрубок с подвернутой на культе штаниной облезлого выцветшего галифе. На ладони правой руки не хватало четырех пальцев, сохранился лишь большой. Также у фронтовика, опять-таки с правой стороны, было обезображено худое, обросшее жесткой щетиной мрачное лицо, а на месте глаза под хмурыми бровями, прячась за отсутствующими ресницами внутри глазной впадины, зияла страшная черная пустота.

— Это кто? — спросил Клим у попа.

— Лука. Одноногий инвалид.

— Фронтовик?

— Он самый. Прибился к нам. Не выгонять же, — стал горячо оправдываться отец Гавриил, заметно нервничая из-за того, что ему не поверят. — Что с него взять с убогого. Помогает нам по силе своих возможностей. Дорожку окосить, дров наколоть. Да мало ли найдется дел у бедного храма. Питается, чем Бог пошлет. Не-ет, он нам не в тягость… вот если бы…

— Скажите ему, чтобы он тоже на опознание шел, — перебил поток его красноречия Орлов. — Потом перекур себе устроит.

— Конечно, конечно, — торопливо ответил священник и, махнув инвалиду рукой, приглашая следовать за ними, пробормотал: — Лука, не обессудь…

Парень аккуратно загасил цигарку, сунул ее за ухо под пилотку и, опираясь на костыли, ловко запрыгал следом за ними к автобусу. Там уже стоял Заболотнов, услужливо распахнув заднюю дверь. Отец Гавриил, как только взглянул в лицо лежавшей на полу мертвой женщине, так сразу с облегчением замотал своей косматой головой:

— Не-е, это не наша прихожанка. Первый раз ее вижу.

Вперед бесцеремонно протиснулась та самая старушка, которая с ненавистью смотрела на Орлова и Журавлева. Вытягивая старческую дряблую шею, она внимательно оглядела распластанное на брезенте тело, прикрывая рот концом головного платка, потрясенно произнесла:

— Бедная, угораздило же ее…

— Вы ее знаете? — подался к ней Журавлев.

Старуха звучно высморкалась в платок; часто мигая редкими белесыми ресницами, с горестным сочувствием ответила, поджимая выцветшие от старости губы:

— И-и, милай… Рази я бы отказалась, ежели бы ее знала? Нетушки, чужая она нам… У нас в Покрово-Пригородном сроду таких не было… Дормидонтовна, — обернулась она к сухонькой маленькой прихожанке в белом платочке, которая тихо стояла в сторонке, крутя от волнения стеклянную пуговку на кофте, — ты-то ее не признаешь?

Старушка эта проживала в отдаленной деревеньке Сырая Падва. От искреннего желания помочь милиции она, подслеповато щурясь, долго с открытым от напряжения ртом рассматривала мертвую, выказывая свои сточенные годами коренья темных зубов.

— Не-ка, не признаю, — вынесла наконец она свой вердикт. — До сего дня и знать об ней не знала.

Другие старушки тоже подтвердили, что никогда не видели, даже мельком, убитую женщину.

Тем временем Лука поверх голов прихожанок тоже заглянул в салон. Увидев там женский труп, он качнулся, как будто не смог устоять на одной ноге. Из-под низко надвинутой на глаза выцветшей пилотки на его переносицу, а потом и на нос с горбинкой мучительно медленно сползла заметная бледность. Она постепенно опускалась на впалые небритые щеки, губы, щетинистый подбородок, перешла на морщинистую кожу шеи. Через короткое время его бурое осунувшееся лицо стало бледным как полотно.

На скулах появились бугристые желваки. В его уцелевшем левом глазу вспыхнул тревожный огонек. Опираясь подмышкой на костыль, Лука растопыренной пятерней провел сверху вниз по лицу. Потом круто развернулся на одной ноге и спешно запрыгал в сторону сарая. При каждом шаге его плечи высоко приподнимались, как у коршуна.

— Товарищ! — громко окликнул его Орлов. — Случайно, барышню эту не встречали?

— Нет, не знакомы, — отрицательно мотнул он головой и зашагал проворнее.