Центральный колхозный рынок располагался на бывшей Базарной площади. Раньше на его территории также находился пятиглавый Христорождественский собор, окруженный чугунной оградой. Но в 1938 году собор за ненадобностью снесли по постановлению исполкома городского Совета народных депутатов, ограду разобрали для нужд литейного производства завода «Ревтруд», и остались лишь большие и малые торговые ряды, тянувшиеся сплошной цепью аркад на сотни метров.

Главный вход со стороны улицы Интернациональной представлял собой кирпичную прямоугольную арку с двенадцатью массивными четырехгранными колоннами. Верх арки до середины занимал широкий красочный транспарант, на котором был изображен Сталин в окружении орденоносных колхозников: веселых женщин, убеленных сединами почтенных стариков и безусой, улыбающейся от счастливой жизни молодежи. Жирными крупными буквами шла надпись:

«ТРУДИСЬ С УПОРСТВОМ БОЕВЫМ, ЗА ЧИСТЫЙ ТРУД НАГРАДА ЖДЕТ:

ЧТОБ СТАЛ КОЛХОЗ ПЕРЕДОВЫМ! ДОСТАТОК, СЛАВА И ПОЧЕТ».

На площади перед рынком стояли вразброд колхозные подводы. Уныло свесив головы от жары, спасаясь от одолевавших их оводов, разномастные лошади прядали ушами, хлестали себя по бокам жесткими метелками длинных, неподрезанных хвостов. В некотором отдалении от них как особая каста сидели на скрипучих телегах и на легких рессорных бричках деревенские мужики, подрабатывающие в городе извозом.

Уже на подходе к рынку Журавлев с Капитонычем повели себя как чужие люди: фотограф, бережно прижимая к груди кофр с фотоаппаратом, ускорил шаг, а Илья, наоборот, приостановился послушать безногого инвалида, игравшего протяжную жалостливую песнь на старенькой гармони. Одетый в облезлое солдатское обмундирование, с медалью на груди «За отвагу», парень восседал квадратным обрубком на низкой тележке, у которой вместо колес были металлические ролики. Фронтовик пел мягким дрожащим голосом, глядя на стоявшую перед ним консервную банку с мелочью. По его обветренным небритым щекам ползли мутные слезы, капали на разноцветные, хоть и изрядно потускневшие веселые меха.

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза.

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Про тебя мне шептали кусты

В белоснежных полях под Москвой.

Я хочу, чтобы слышала ты,

Как тоскует мой голос живой.

Щемящее чувство одиночества вдруг беспричинно охватило Илью. Он торопливо вынул из кармана сложенные вдвое пять рублей с изображением парашютиста на фоне самолета, не расправляя, положил синюю банкноту в банку, развернулся и, не оглядываясь, быстро зашагал к арке. Не переставая петь, парень поднял голову, поглядел в спину удалявшемуся фраеру в чесучовом пиджаке. В его глазах не было ни малейшей искорки благодарности, ни презрения, только пустое равнодушие: подачка, она и есть подачка.

Журавлев ступил на вымощенную булыжником территорию рынка, в уши ему тотчас же плеснул разноголосый гул, характерный для большого скопления народа. Как будто его от тишины разделяла невидимая черта, а точнее, арка, он даже хотел отступить назад, чтобы проверить свою догадку. Но Илья лишь хмыкнул над своими несвоевременными мыслями и вошел в плотную, колышущуюся, перетекавшую с места на место многолюдную толпу.

Слева какой-то расхристанный мужик в рваной розовой рубахе громко ругался с дородного вида бабой, которая сучила своими пухлыми кулаками у него перед лицом, так и норовя ударить. Мужик пугливо отталкивал ее руки, пальцем указывал на что-то лежащее у него в ногах в корзинке, кричал, разбрызгивая слюни:

— Не поросенок это, а доходяга! Я к нему и пальцем не притронулся, а он уже взял и околел! Верни деньги!

— А это видел?! — спрашивала отчаянная баба и совала ему под нос кукиш с грязным выпирающим пальцем. — Удавил животинку, а теперь деньгу требует, — осуждающе качала она головой; платок у нее сполз на затылок и раскосмаченные волосы трепал ветер. — Паскудник! Как только тебя земля-матушка еще носит? Тьфу на тебя!

Справа два мужика полюбовно договорились, должно быть, о продаже хомута (он висел у одного из мужиков на плече) и теперь, стоя у стены дощатого ларька со скобяными изделиями, обмывали покупку: пили мутный самогон прямо из бутылки, закусывали соленым огурцом. Их немилосердно толкали, но они не обращали внимания, занятые пьяными разговорами.

Посмеиваясь, Журавлев сунул руки в карманы и праздной походкой не спеша двинулся сквозь человеческий муравейник, раздвигая людей плечами.

Пахло потом, солидолом, конской сбруей, ржавчиной, сушеной рыбой, жареными семечками, прелыми арбузными корками, навозом… Рыночный горячий воздух густо пропитался этими смешанными запахами, был ни с чем не сравним. Разве с другим более крупным южным базаром!

Война закончилась чуть больше года, открылось множество самых разных артелей. В них были заняты в основном инвалиды-фронтовики. Все, что здесь продавалось, было сделано их руками, стосковавшимися за годы войны по мирному созидательному труду: керогазы, керосинки, алюминиевые кастрюли, чугуны, галоши, сапоги, иголки для примусов…. На блошином же рынке, где торговали всякой всячиной, было вообще столпотворение, потому что там можно было приобрести нужную вещь по дешевке.

— Сынок, семок купи, — услышал Журавлев сбоку требовательный голос, и в бедро ему бесцеремонно ткнули тупым предметом.

Он обернулся. На опрокинутом ящике из-под водки сидела маленькая старушка и тянулась к нему клюкой. Выражение ее морщинистого лица, спрятанного под козырьком надвинутого на глаза бордового платка, было злым. Щеря впалый рот с черными кореньями съеденных за долгий век остатками зубов, она опять резко сказала:

— Семок купи! Антильгент…

Илья догадался, что так рассердило старуху; собственно, он и сам не очень вольготно чувствовал себя в чужой одежде.

— Почем? — спросил он, гася улыбку.

— Рубль, — коротко выплюнула старуха и поджала губы, сверля его ненавидящим взглядом своих дымчато-блеклых глаз.

Журавлев вынул деньги, ловким приемом отщелкнул бумажный рубль и в ожидании семечек замер, шевеля пальцами с зажатой между ними банкнотой. Старушка поводила глазами следом за бумажкой, что-то сердито пробурчала себе под нос. Зачерпнув граненым стаканом из мешка жареных семечек, ссыпала их в кулечек, свернутый из газеты, и протянула Илье.

— Шшолкай на здоровье. — Старушка скупо улыбнулась сморщенным личиком, отчего ее глаза на миг ожили, блеснули откровенно алчным огнем; деловито достала из-за пазухи узелок с деньгами, присовокупила к ним вырученный рубль и, тщательно завернув, спрятала опять за пазуху. — Семки ску-у-усные, — в напутствие проговорила она, глядя с затаенной завистью, с какой ловкостью прифранченный парень закинул в свой зубастый, как у щуки, рот первую семечку.

Одарив прижимистую старушку очаровательной улыбкой, Журавлев двинулся дальше вдоль рядов. Со стороны казалось, что он продолжает беспечно грызть вкусные каленые семечки, а на самом деле старший лейтенант уголовного розыска внимательно приглядывался ко всему, что происходило вокруг, стараясь обнаружить то, ради чего он, собственно, и появился на колхозном рынке. Его пронзительный острый взгляд пытливо скользил по предлагаемому на выбор товару, выискивая среди множества разложенных вещей трофейные женские часики или шкурки натурального меха. А также он старался определить по лицам, по жестам и движениям продавцов и покупателей не только то, что между ними происходит, а еще угадать их потаенные мысли о том, что через секунду только может произойти. Он как бы на расстоянии прощупывал все до мельчайших деталей, обобщая увиденное, рассуждая, и на основе своего тайного исследования делал заключительный логически верный вывод.

У пивного ларька цепкие глаза Журавлева отметили двух парней в просторных светлых рубахах, в яловых сапогах в гармошку. Они потягивали из стеклянных кружек прохладное пиво, о чем-то договаривались, бросая быстрые взгляды на окружающих. Казалось бы, поведение у них самое обычное, как и у сотен других посетителей базара, пришедших сюда за покупками или просто ради праздного любопытства. Но Илья с ходу по нескольким незначительным деталям определил, что это карманники.

В следующее мгновение один из них повернулся и как бы нечаянно плеснул из кружки на проходившую мимо рослую женщину в сером мужском пиджаке. За спиной она держала мешок, в котором трепыхались и дурными голосами кричали взволнованные куры.

— Че-орт! Зальют свои зенки-то! — Женщина сердито замахнулась на парня, потом сбросила мешок и принялась отряхивать юбку. — П-паразит!

Со словами «мадам, извиняюсь» парень приложил руку к груди, проворно вынул из кармана широких штанин носовой платок и в рыночной толчее хотел было помочь ей.

— Да пошел ты… заботничек! — Женщина резко оттолкнула от себя парня, он покачнулся, на секунду повиснув на ее крутых плечах, затем, извиняясь, снова приложил руку к груди… и затерялся в толпе. — О-ой, кошелек укра-али-и! — вдруг заголосила женщина, ощупывая на своей объемной груди внутренние карманы пиджака. — Деньги колхо-озные укра-али-и!

Нервная дрожь пробежала по спине Ильи. Он уже собрался броситься вдогонку за тем парнем, но вовремя сдержался, понимая, что этим он только себя выдаст, сорвет операцию. К тому же вор, несомненно, успел передать кошелек своему подельнику, и того теперь не найти. А раз у парня нет при себе вещдока, то и нет преступления. А то, что он облил колхозницу пивом, ну с кем не бывает.

Журавлев глубоко вздохнул, виновато отвел глаза в сторону… У телеги с задранными к небу оглоблями, с которой расторопный мужик-колхозник торговал желто-оранжевыми прошлогодними тыквами, он увидел толстую женщину в линялом цветастом платке и русоволосого мальчишку лет девяти-десяти. На мать и сына они не были похожи. Илья задержал на них взгляд. Украдкой оглянувшись, тетка повернулась спиной, долго задирала подолы многочисленных юбок, наконец извлекла из-под подола хранившуюся там бутылку мутного самогона, плотно заткнутого газетной пробкой, еще раз оглянулась по сторонам и передала ее босоногому парнишке. Тот быстро сунул бутылку за пояс и, придерживая ее рукой через рубаху, спешно зашагал к поджидавшей его копании таких же малолеток.

«Детям самогон уже продают, — с болью подумал Журавлев, с досадой потирая переносицу. — А потом еще говорят, откуда малолетние преступники берутся».

Обворованная колхозница продолжала голосить грубым охрипшим голосом, собирая вокруг себя толпу добропорядочных жалостливых граждан и любителей просто поглазеть на несчастную жертву мошенников.

Морщась от ее душещипательных криков, Журавлев направился в противоположный конец торгового ряда. У крошечной будки часовых дел мастера, похожей на скворечник, увидел Капитоныча. Заглядывая в открытое окошко, за которым находилось склоненное над разобранными часами бородатое лицо часовщика, фотограф проявлял любительский интерес, дотошно расспрашивая добродушного старика о часах. В частности, о наручных, женских, привезенных из Германии, которые бы он желал подарить жене, ссылаясь на то, что трофейные часы пользуются особым спросом.

Илья тоже из любопытства заглянул в окошко. За спиной часовщика на стене висели уже отремонтированные настенные часы; там были и с кукушкой, и с кошачьей мордочкой, которая стригла голубыми глазами по сторонам, как заводная игрушка, были и обычные часы со стрелками, с репродукциями на циферблате с картин известных русских художников.

Незаметно покосившись на Капитоныча, занятого важным разговором, Илья увидел, как тот отрицательно качнул головой: мол, нет пока никаких сведений о женских часиках, пропавших с руки убитой гражданки Бастрыкиной Софьи. Журавлев в ответ в знак сожаления отвесил нижнюю губу и пошел прогулочной походкой дальше, закидывая в рот семечки, небрежно сплевывая шелуху себе под ноги. Он не видел, что за ним уже давно наблюдают двое парней, неотвязно следовавшие по пятам с той самого минуты, когда он расплатился со старухой за семечки.

Явным заводилой среди этих двоих был тот, чей рост был чуточку выше полутора метров. Рослому своему спутнику он едва дотягивал до груди, что, однако, не мешало ему вести себя с ним довольно раскованно, не стесняясь в выражениях и действиях. Да и лицом низкорослый не блистал: носатый, с живыми хорьими глазами, которые так и шныряли по сторонам, как у кота Васьки на циферблате. Взлохмаченные волосы у него жесткими пружинами торчали из-под кепки, по-блатному надвинутой низко на глаза, едва ли не касаясь козырьком кончика его длинного хрящеватого носа. Над верхней губой, постоянно кривившейся от непонятного к людям презрения, щетинились аккуратно подбритые черные усики, словно искусственно приклеенный кусочек стриженой овечьей шерсти. Подвижный, как ртуть, он все время находился в движении, распахнутые полы его серого пиджака так и метались. Он постоянно сучил ногами, обутыми в кожаные туфли бежевого цвета, ежеминутно хлюпал простуженным носом и двумя пальцами вытирал свои волосатые ноздри. Парни такого склада характера и обличья у нормальных девушек успехом никогда не пользовались. Он это знал, оттого, очевидно, и вел себя столь провокационно.

Дружок же его был полная противоположность: рослый, едва ли не под два метра, с крупными правильными чертами лица. Он, должно быть, и кепку-то не носил из-за того, что имел густые русые волосы и волнистый чуб, спадавший на его высокий лоб. Такой типаж мужчин всегда привлекал внимание женского пола. Этот тоже знал за собой силу, способную заставить трепетать не одно девичье сердечко: ходил вразвалочку, с ленцой переставляя крепкие ноги, обутые в яловые, начищенные ваксой сапоги. Даже просторная светлая рубаха на нем не могла скрыть его могучих широких плеч и выпирающих мускулов на сильных лопатообразных руках.

У них и клички были, соответствующие их внешности, Фунтик и Карась…

Внимание Журавлева всегда привлекали женщины с детьми. Объяснение этому он находил в своем холостяцком положении. Вот и сейчас, заметив молодую маму с сидевшим у нее на коленях ребенком в возрасте не больше годика, он невольно приостановился. Одетый в перешитые из взрослых вещей коричневые штанишки и синюю рубашонку, малыш, чья головка была опушена редкими белесыми волосиками, увлеченно играл с погремушкой. Он пучил голубые глаза, улыбался и пускал губами слюнявые пузыри. Около сидевшей на земле женщины лежал солдатский пухлый вещмешок. На расстеленной перед ней кухонной облезлой клеенке с выцветшими желтыми подсолнухами лежали высохшие до хрупкости пестрые шкурки то ли зайца, то ли кролика и заметно вытертая зимняя рыжая шапка из лисы.

«Тяжело нынче всем живется, а уж женщинам с малолетними детьми и того хуже», — подумал Журавлев.

Привалившись плечом к облупленной кирпичной стене склада, он с сочувствием наблюдал со стороны за молодой матерью, одетой явно с чужого плеча: зеленая, с наложенными в нескольких местах серыми латками, растянутая до невероятных размеров кофта, какая-то старушечья темная юбка, сползший на узкие плечи некогда яркий, цветастый, теперь уже основательно потускневший шерстяной платок.

«Вдовая молодка, — рассудил про себя оперативник. — И небось дома еще парочка детишек дожидается». Вскоре кулек опустел, а под ногами Журавлева образовался заметный холмик серой шелухи. Илья ладонью вытер губы, скомкал газету и, заметив в кладке вывалившийся кирпич, оставил ее в нише. Отряхивая ладони, он увидел подошедшую к «молодке» высокую статную женщину, нарядно одетую в крепдешиновое платье, с красной дамской сумочкой через плечо. Верхняя часть платья, закрывающая ее небольшие, топорщившиеся в разные стороны груди, была по-модному собрана, словно драпировка на окне, а длинная, ниже колен, юбка струилась ручьистым водопадом. Плавные линии ее стройных ног завершались белыми, как первый снег, носками, поверх которых красовались красные туфли-лодочки на высоком каблуке.

Журавлев угадал в этой молодой женщине, с фигурой «песочные часы», с крошечной шляпкой, украшенной цветком, на голове, с замысловатой прической, известную в городе модистку по прозвищу мадам Берта, а если по-человечески, то Таисию Моисеевну Шиндельман.

Заинтригованный тем, что же могло привлечь внимание столь знаменитой особы у торговавшей облезлыми шкурками «молодки», Илья с независимым видом подошел ближе, прячась за спинами покупателей. Делая вид, что он заинтересовался глиняной игрушкой конька-горбунка — самодельные фигурки разных персонажей из сказок продавал какой-то хозяйственный босоногий парнишка, — он стал внимательно этого конька-горбунка рассматривать, став вполоборота, поглядывая скошенными глазами в ту сторону.

Он видел, как мадам Берта, жеманно плямкнув бантиком своих алых губ, что-то негромко спросила у торговки, и та, не поднимая век, тревожно ворохнула по сторонам глазами, потом торопливо развязала тесемку и вынула из вещмешка соболиную шкурку. Густой ворс натурального меха на миг вспыхнул голубоватым нежным светом, что говорило о его большой ценности.

Мадам Берта обернулась, и Журавлев сразу же повернулся к ней спиной, чтобы не узнала. С модисткой они встречались не один раз, когда ему с товарищами приходилось посещать ее швейное заведение на дому в связи с уголовными делами — кражами со склада рулонов мануфактуры или вот как сейчас — меховых шкурок.

— Люсьен, иди сюда! — позвала она кого-то хриплым прокуренным голосом. — Где ты там, чертовка, шляешься?

Стоявшая рядом с Ильей девчушка лет пятнадцати-шестнадцати, восхищенно рассматривающая с разинутым ртом глиняную свистульку, с сожалением вернула игрушку хозяину, круто развернулась.

— Иду-у! — недовольно отозвалась она и, шурша резиновыми ботиками по сухой, сбитой, как камень, черствой коричневой земле, быстро пошла к мадам Берте, яростно размахивая руками.

Журавлев через плечо осторожно покосился в ту сторону. Он видел, как Люсьен сняла с себя холщовую сумку, передала торговке, и та, ссадив ребенка с колен, двумя руками поспешно переложила из вещмешка шкурки в сумку. Еще когда девчушка стояла с ним рядом, Илья обратил внимание на ее некрасивое веснушчатое лицо с выпученными как у жабы тусклыми глазами, отмеченное умственной отсталостью. А болтавшуюся у нее за спиной облезлую сумку он принял за «побирушку», с которой нищие ходят по деревням собирать милостыню. Одна-а-ко-о!

Мадам Берта расплатилась, и они с Люсьен направились к выходу.

— Теть Тось, купи-и свистульку-у. Ну, теть Тось, купи-и свитульку-у… — по дороге жалобно канючила девчушка, вызывая у Журавлева невольную жалость.

«Если бы знал, что ей понравилась игрушка, сам бы купил», — подумал Илья, провожая сострадательными глазами необычную пару: известную в городе модистку и барыгу мадам Берту и ее слабоумную племянницу Люсьен, безропотно исполнявшую роль носильщика.

Журавлев отвлекся всего лишь на минуту и чуть не прозевал торговку. Он заметил ее в последний момент, когда, мелькнув, зеленая кофта исчезла между ларьками со скобяными изделиями. Бесцеремонно расталкивая толпившийся народ, он кинулся следом. Выбежав за ларьки, Илья облегченно выдохнул, увидев впереди знакомую кофту.

Держа ребенка на руках, женщина торопилась, поводила плечами; мелькали подошвы ее стоптанных башмаков, приподнимался от быстрой ходьбы подол заношенной темной юбки, взбивая позади серые бурунчики невесомой пыли.

Не упуская ее нескладную фигуру из вида, Журавлев целенаправленно приотстал, чтобы не попасться на глаза, если вдруг она вздумает оглянуться. Женщина свернула в улочку, он следом, стараясь держаться ближе к палисадникам, в тени свисавших через ограду яблоневых веток. Время от времени Илья замедлял ход и прижимался к кустам сирени, а то и прятался за высокие стебли крапивы, бесхозно росшей у ограды нерадивых хозяев. Так ни разу и не оглянувшись, женщина повернула в узкий, длинный, как кишка, проулок, который вел на соседнюю улицу…

Журавлев знал, что та улица широкая, частично заасфальтированная и глухие заборы там тянутся сплошными рядами, через каждые несколько десятков метров чередуясь с фасадами домов, выходившими на дорогу окнами со ставнями, крепившимися на ночь ржавыми болтами. Если торговка скроется за калиткой или, еще хуже, свернет в каком-нибудь неприметном месте на тропинку на другую улицу, он так и не узнает, где она живет.

Илья прибавил шаг и было уже собрался повернуть следом за «молодкой», как его неожиданно окликнули:

— Слышь, фраер залетный, откуда ты такой здесь взялся?

Журавлев резко обернулся: перед ним стоял щуплый парень, морща горбатый нос, за спиной его высился, как неприступная скала, второй, рослый и широкоплечий. Оглядывая настороженными глазами парней, которые появились совсем не вовремя, Илья с досадой спросил, по-блатному растягивая слова, чтобы казаться своим:

— Че-а-о надо? — И, набрав полный рот слюны, небрежно сплюнул в пыль.

— Ты рамсы, случайно, не попутал? — ехидно поинтересовался щуплый и оглянулся на своего невозмутимого дружка, ища у него поддержки. — Этот район мы держим и тебя сюда не звали.

— Где хочу, там и хожу, — с вызовом ответил оперативник.

— Опаньки! — Фунтик звонко хлопнул в ладони, с чувством потер их и радостно заявил: — Слухом пользовались, у тебя бабок немерено. Поделись.

— Есть, — не стал отрицать Журавлев, — да не про твою честь.

— Ой, боюсь, боюсь, — издевательски запричитал Фунтик, но вдруг злобно сплюнул, спросил с нахрапом: — Чьих ты будешь такой борзый?

— Не твоего ума дело.

— Анархист, что ль?

Журавлев знал, что на блатном жаргоне это слово означало преступника, работающего в одиночку.

— Допустим. Это что-то меняет?

— Совсем другой расклад, — радушно развел руками щуплый. — Теперича тебе придется всю свою кассу нам отдать. Ты не жмотничай, алтушку на проезд оставим. Мы добрые. Скажи, Карась.

— Само собой, — согласился рослый, добродушно улыбаясь.

— Ладно, парни, побазланили и будя. Некогда мне с вами бадягу разводить. Время — деньги, — сказал Илья, пытаясь мирным путем отвязаться от прилипчивых урок. Он хорошо знал этот коварный и злобный контингент: его пока прощупывают, желая выяснить, что он за человек. Но как только они поймут, что он не имеет никакого отношения к преступному сообществу, этот пока еще ничего не значащий разговор быстро перейдет в иную плоскость, более серьезную и отвратительную, когда его просто могут зарезать только потому, что он выдавал себя за одного из них.

— Так ты из-за этого за биксой тащился? — гнусаво воскликнул сообразительный Фунтик. — Так это напрасно, за ней люди авторитетные стоят. Могут и почикать. — Он чиркнул ребром ладони себя по горлу и зашелся дробным мерзким смехом, не предвещавшим Илье ничего хорошего. — Так что баки не забивай, деньги давай и катись на все четыре стороны… Ну?! — потребовал он и протянул руку ладонью вверх. — Башляй бабки!

— Не боишься, руку сломаю? — жестко спросил Журавлев, катая по-над скулами тугие желваки, понимая, что драки не избежать, настороженно следя за каждым движением задиристого Фунтика, бросая быстрые взгляды на его рослого сообщника. Но тот пока не проявлял особой агрессии, и Илье даже показалось, что он с тайным любопытством ждал дальнейшего развития событий.

Щуплый зло сощурил холодные глаза, но руку опасливо убрал.

— Ты что, балетный, что ль?

— Ну да, придурковатый, — с откровенной усмешкой признался Журавлев. — Поэтому шли бы вы, парни, своей дорогой…

— До чего ж ты упертый, баклан! — Коротким движением головы Фунтик переместил кепку на затылок, открыв свои хищно сузившиеся глаза. — А если так? — Он ловко выхватил из рукава пиджака спрятанную внутри на петельках финку и выставил перед собой. На гранях тонкого лезвия, переливаясь, играли солнечные зайчики, отражаясь в его безумных глазах.

— Убери нож, — ничуть не испугавшись, уверенно приказал Журавлев.

— А то что?.. — спросил Фунтик и, заводя себя, начал выкрикивать всякие ругательства. Вскоре на его блеклых губах появилась пена, первый признак неподконтрольной человеку ярости, глаза вспыхнули неистовым огнем. Он несколько раз перекинул финку из руки в руку, собираясь использовать при нападении неожиданный замысловатый приемчик, и внезапно сделал резкий выпад вперед, оттолкнувшись ногой.

В спортивном зале Журавлев не раз отражал такие нападения со своим спарринг-партнером, используя приемы боевого самбо. Поэтому для него ничего нового не было в этой, казалось бы, непредвиденной ситуации: он стремительно перехватил руку с ножом, чуть повернул ее на излом и ловко подсек парня стопой. Бежевые туфли Фунтика взметнулись высоко вверх, сам же он опрокинулся на спину, ударившись затылком о твердую землю. И если бы не его мягкая кепка, сотрясения мозга (если таковой еще имелся в наличии) ему было бы не миновать. Выроненная финка звякнула о лежащий камень на дороге.

— Руку сломал, падла, — позорно взвыл Фунтик, катаясь по земле, держа пострадавшую кисть здоровой рукой. Потом вскочил и как резаный визгливо заорал: — Карась, мочи его, суку!

Не глядя себе за спину, рослый парень протянул руку и с невероятной легкостью оторвал от ограды массивный дубовый кол. Держа его двумя руками как палицу, со зверским выражением лица угрожающе двинулся на Журавлева.

— Убью! — коротко пообещал он.

Подождав, когда подойдет поближе, Илья с невозмутимым видом вынул из-за пояса сзади пистолет, передернул затвор. Не успел он наставить ствол на Карася, как тот сам догадался, что от него требуется: торопливо отбросил кол и растопырил перед собой поднятые руки.

— Базара не имею. Все в ажуре, — пробасил он.

— Вот и ладушки, — кивнул Журавлев, сунул пистолет опять за пояс, повернулся и побежал к проулку, ни разу так и не оглянувшись. Через минуту он скрылся за углом ограды, через частокол которой на улицу свешивались тяжелые головки подсолнухов.

— Сдриснул, гад, — с ненавистью процедил сквозь зубы Фунтик, шаря дикими глазами по застывшей фигуре своего дружка.

— Идиот, — хмуро ответил Карась и, натянув рукав рубахи на ладонь, рукавом вытер сочившийся по лицу обильный пот — так переволновался. — Это легавый…

Неловко изогнувшись, кривя губы от боли, Фунтик поднял финку, спрятал ее на прежнее место в рукав, глухо ответил:

— Теперь-то чего об этом базланить… Дай папироску… Да прикури, а то рука не работает… Сволочь, хорошо, что не сломал.

Журавлев тем временем выскочил из проулка на соседнюю улицу, закрутил по сторонам головой, выискивая глазами знакомую зеленую кофту. Но его торговки и след простыл. Из живых существ лишь неподалеку виднелась собака со свалявшейся рыжей шерстью, с комьями прицепившихся к ее всклоченной холке репейников. Задрав ногу, она бессовестно орошала чей-то облупленный коричневый забор.

— Где мне теперь ее искать? — вслух спросил у себя Илья и с досадой поддел носком парусинового ботинка валявшийся у ног камешек; описав дугу, камешек с силой ударился в закрытые ворота, собака испуганно вздрогнула и, поджав хвост, потрусила по дороге.

— Это кто там балует?! — тотчас раздался со двора сердитый голос. — Вот я вас, анчутки окаянные! — Калитка рядом с воротами распахнулась, вышла женщина, держа в руках хворостину. Увидев Журавлева, а не хулиганистых мальчишек, она ничуть не смутилась. — Че надо?

— Извините, я нечаянно. — Илья приложил ладони к груди. — Так вышло…

— Нечаянно он, — буркнула женщина и уже было собралась закрывать калитку, но оперативник, поспешно шагнув к ней, спросил:

— Вы, случайно, здесь молодую женщину с вещмешком и с ребенком на руках не видели?

— Много кто тут мимо ходит, всех не упомнишь, — все так же сердито ответила женщина, как видно не расположенная к долгому разговору. Но сама не ушла; потешая присущее каждой бабе любопытство, поинтересовалась, твердо поджав губы: — А вам она зачем?

— Деньги она потеряла, — на удивление быстро сообразил Илья и, сунув руку в карман пиджака, где у него хранилась зеленая банкнота достоинством в пять червонцев, смял ее в ладони, показал женщине. — Никто, кроме нее, там не проходил, вот я и подумал, что она потеряла. А у нее ребенок… сами понимаете.

Неизвестно, поверила ли женщина словам щеголеватого парня, но когда говорила, в ее голосе уже не было прежней суровости.

— Мальчишек тут недавно туряла, стучат, паразиты, то в ставни, то в ворота. Развлечение у них нынче такое. Но с ребенком никого не видела. Постой, вон бабы идут, сейчас спросим. Клавдия-а! — голосисто закричала она и призывно замахала рукой.

Одна из женщин на ходу приложила к глазам ладонь козырьком, стараясь разглядеть против солнца зовущего человека.

— Катька, ты, что ль?

— Ну, я! Подите сюда… Дело до вас есть!

Женщины перешли улицу.

— Чего тебе?

— Человек вот интересуется, не знаете ли вы, у кого тут у нас дите имеется? Говорит, что одета в зеленую кофту с латками, платок цветастый… — И пояснила, опережая вопрос: — Деньги она потеряла.

— Ну, так это, по всему видно, Агапия. Она под это описание подходит. Да и нет у нас больше тут никого, кто бы дите столь малое имел. — Клавдия вопросительно взглянула на свою спутницу, с которой они направлялись на базар.

— Она, — кивнула та. — У нее, помимо этого, еще двое, чуточку повзрослей.

— А где разыскать эту Агапию, не подскажите? — с надеждой спросил Журавлев, пряча в карман смятую банкноту, которую во время непродолжительного разговора продолжал для большей достоверности держать в руке.

— А вона столб телеграфный видишь? — Клавдия охотно указала пальцем в конец улицы. — Против него есть проход… тропинка там небольшая промеж огородов. По ней выйдешь на другую улицу, Мальщина называется. Там по левую руку повернешь, пройдешь, ну, не знаю… шагов сто аль чуть больше. В ограде ее дом и увидишь. Он там один такой… Горе, а не дом, — махнула она рукой. — Не ошибешься.

Горячо поблагодарив женщин, Журавлев заторопился по направлению к указанному ориентиру, чувствуя за своей спиной пристальные взгляды. Заворачивая в узкий проход, оглянулся: женщины о чем-то взволнованно разговаривали, суматошно размахивали руками. Не надо было иметь и семь пядей во лбу, чтобы догадаться — обсуждали его.

Нужный дом он заметил еще издали. Осадистый, с выпирающими, как ребра у человека, черными бревнами в середине правой сенечной стены, с окнами, где на месте отсутствующих стекол некоторые глазки были наглухо забиты фанерой, с земляной завалинкой, с гнилой доской вместо порога, лежавшей в подсохшей грязи у входа, он выглядел совсем заброшенным. И только копошившиеся во дворе на вытоптанной порыжевшей траве трое разновозрастных ребятишек наводили на мысль, что в таком убогом жилище еще продолжают проживать люди.

Ограда как таковая отсутствовала, лишь спереди отгораживали двор от дороги обычные жерди. Журавлев увидел между ними проем, очевидно считавшийся входом, вошел.

— Здорово, пацаны. Мать дома?

Один из мальчишек, по виду самый старший, усыпанный веснушками, оторвался от игры, посмотрел на него, прищурив один глаз, и, не найдя ничего в пришедшем пижоне для себя интересного, махнул в сторону дома грязной ладошкой:

— Там она.

Глина, смешанная с соломой на оштукатуренном фасаде, частично отвалилась.

Журавлев остановился перед распахнутой настежь дверью, не решаясь переступить порог. Агапия вышла сама, откинувшись назад своим гибким станом, неся перед собой алюминиевый таз с замоченной одеждой. Одета она сейчас была опрятно, в легкий старенький сарафан, волосы у нее аккуратно были забраны под светлую косынку, завязанную на затылке.

— Здравствуйте, Агапия. — Журавлев торопливо подхватил у нее тяжелый таз, огляделся, куда бы поставить. — Мне надо с вами очень серьезно поговорить. Это касается будущего как вас, так и ваших детей.

Агапия испуганно вскинула голову:

— Кто вы?!

— Из уголовного розыска я. Старший лейтенант Журавлев. — Он поставил таз на траву возле завалинки, по-доброму предложил, показав молодой женщине удостоверение: — Пройдемте в дом, лишние уши нам ни к чему.

В сенях было прохладно, пахло утрамбованной волглой землей, которая замещала деревянный пол. За порогом беленная мелом русская печь, кухонный стол, накрытый свежей клеенкой, широкая лавка, на стене параллельно прибитые три доски для посуды, зеркало, чистый, основательно выскобленный кирпичом некрашеный пол, кровать отсутствовала, зато под потолком, занимая место между торцевой стеной и печью, были по старинке пристроены полати. Там они и спали все вместе.

Журавлев сокрушенно покачал головой, распахнул ворот рубахи, словно ему вдруг стало душно, тяжело опустился на лавку, ладонью прихлопнул рядом с собой.

— Присаживайтесь… Агапия.

Сбоку поглядывая на ее бледное лицо, на плотно сомкнутые подрагивающие от волнения губы, сказал со вздохом:

— Нам известно, что вы продаете краденые вещи, в частности, я имею в виду на данный момент, натуральный мех… Сегодня лично был свидетелем, как вы продали партию меха известной в нашем городе гражданке Таисии Моисеевне Шиндельман, более известной в определенных кругах как мадам Берта…

— Жить надо как-то, — тихо ответила обремененная малолетними детьми молодая вдова, у которой муж погиб за два дня до окончания войны. Она сидела, понурив голову, царапая ногтем большого пальца босой ноги облупленную ножку стола. — Думаете, мне это в радость?

— Понимаю… и сочувствую. Говорить о том, что ваши действия подпадают под уголовную статью, я не буду, сами хорошо об этом знаете. Напомню только о том, что чистосердечное признание смягчает вину…

Агапия долго молчала, очевидно собираясь с духом, потом, все так же продолжая смотреть в одну точку на полу, дрожащим голосом ответила:

— Да мне, собственно, и признаваться-то не в чем… Меха мне приносит Ася Сбитнева… А где она берет, то мне неведомо… Это все, что я могу сказать…