Ночь хотя и была теплая, парная, словно оперативники находились в жарко натопленной бане, на душе было все же неспокойно. Должно быть, оттого, что от окружавших их мрачных могил с приземистыми деревянными крестами, похожими в темноте на раскинутые руки мертвецов, веяло невидимым холодком.

Полнолуние. Одиноко на безоблачном небе светлая луна источала на землю сквозь густое переплетение ветвей синеватый неживой свет. Он мягким покрывалом лежал на надгробиях, на кирпичных стенах склепов, на мокрых от росы травах и сорняках, на поникших листьях деревьев и кустарников, превратив все вокруг в застывшую картину из прозрачного льда.

Поеживаясь от непривычных ощущений, Журавлев сидел на корточках, привалившись спиной к прохладному памятнику из серого камня, на котором лежала искусно вырезанная мастером также из камня раскрытая книга. На ней замысловатой вязью старославянского языка на двух страницах сохранилась старинная аккуратная надпись крупными буквами: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго».

Руку со служебным пистолетом Илья держал на коленях, готовый в любую секунду выстрелить, настороженно прислушивался к обманчивой тишине. В траве трещали ночные сверчки, в кронах ветел ворочались во сне грачи, вниз с шорохом падали сухие ветки от гнезд, высохшие комочки грязи.

По левую руку от Журавлева в зарослях боярышника расположился Васек Федоров. Он лежал на животе, опершись на локти, задумчиво жевал сорванный лист. От него во рту был горьковатый привкус, но Ваську он даже нравился: изжевав один, он принимался за другой. «ТТ» лежал на траве перед глазами, на заботливо расстеленном сочном листе лопуха.

Заболотнов находился по другую сторону, спрятавшись за дубовым крестом, окруженным порослью орешника; держал руку на расстегнутой кобуре, облизывал кончиком языка ссохшиеся от волнения губы. Сидеть в его положении было неудобно, ноги затекли, но он терпел, чтобы шорохом себя не выдать.

Сам же Орлов расположился неподалеку от плоскогрудого ангела, прикрываясь с восточной стороны черным постаментом, который сливался с серыми, подсиненными луной кустами сирени. Перед операцией Журавлев предлагал Климу устроить засаду в самом склепе, упирая на то, что тогда преступнику будет некуда деться из захлопнувшей западни. Даже вызвался исполнить главную роль.

— А чего в склепе, ты сразу в гроб ложись, — не преминул его подначить Федоров, стараясь сохранить на своем подрагивающем от смеха лице самое что ни есть серьезное выражение. — Он открывает крышку, а там ты лежишь со сложенными руками… Тут он в обморок бряк, и все дела… А ты его…

— Кончайте зубоскалить. — Орлов окинул Федорова суровым взглядом, и тот, пожав плечами — мол, хотел как лучше, но если мое предложение вам не понравилось, могу и уступить, — невинно развел руками. — Мы не знаем, один он придет или их будет двое, а то и целая банда. Шлепнут тебя в этой могиле… — Клим покосился на Васька, который после сказанного им последнего слова опять настроился что-то сказать, но, увидев в его взгляде недобрые огоньки, промолчал, прикрыв ладонью ехидную улыбку на лице, — и хоронить не надо, — договорил Орлов.

И вот они уже четвертый час сидят в засаде, скрытно проникнув на кладбище, как только стемнело. Скоро настанет рассвет, и тогда уж точно никто сюда не придет. Хотя преступные элементы, люди довольно верченые, могут и днем здесь появиться под видом работников кладбища или какого-нибудь другого человека. С них станется.

Журавлев помнит, что, когда брали Сипатого, тот вообще косил под артиста заезжего цирка и долго выкобенивался, представляясь клоуном. Даже при задержании пытался смешить оперативников всякими фокусами и только под давлением неопровержимых улик и вещественных доказательств признался в своем преступном ремесле «медвежатника», ломанувшего кассу артели «Речник», украв с подельниками больше ста тысяч рублей.

Стрекотавшие где-то впереди на расстоянии пары десятков шагов сверчки на какое-то время вдруг смолкли, а потом с новой силой принялись издавать свои трели: «сиррррр… сиррррр… зьзьзь… сырьрьрь…»

Илья насторожился, напряженно вслушиваясь в кладбищенскую тишину. Небольшой перерыв в издаваемых сверчками звуках говорил о том, что их кто-то спугнул. Журавлев потер влажную ладонь о галифе, снова взялся за рифленую рукоятку пистолета. Впереди негромко хрустнула ветка под ногами идущего человека или зверя. Илья пристально вгляделся в размытые колеблющиеся на фоне листьев очертания серой тени. Это был, несомненно, человек. Теперь надо было дождаться, когда он подойдет настолько близко, чтобы у него не оставалось ни времени, ни лишнего пространства для того, чтобы мгновенно среагировать и юркнуть в кусты. А у Журавлева, наоборот, появилось бы наикратчайшее расстояние в два-три шага для стремительного броска.

Человек вел себя очень осмотрительно: сделает шаг — замрет, второй — опять замрет. В руке он держал пистолет, прижимал локоть к боку, чтобы пистолет неудобно было выбить из его крепко сжатого кулака. «Опытный зверюга», — подумал Журавлев, одними глазами цепко следя за расчетливыми осторожными движениями ночного гостя. Илья загадал, что, как только человек приблизится к постаменту ангела, он его негромко окликнет и тотчас бросится на него. Если же тот успеет среагировать, его встретит Орлов, затаившийся позади постамента. В любом случае преступнику деваться некуда, он окружен.

Внезапно чуть в стороне, где проходила козья тропа, раздался явственный шорох, послуживший человеку знаком об опасности, и тот стремительно скрылся в кустах. На размышление Журавлеву оставались доли секунды, и тогда он, не проронив ни слова, метнулся за ним. Уже находясь на полпути к кустам, Илья с досадой услышал удалявшийся топот козьих копытец. Очевидно, одна из коз, самовольная и настырная, ночевала на кладбище.

Возвращаться было поздно, Журавлев ураганом ворвался в кусты. Увидев перед собой согбенную спину спешно уходившего незнакомца, размахнулся, чтобы ударить его по затылку рукояткой. Но тот, расслышав шум за спиной, прибавил ходу и, чего никак не ожидал от него оперативник, не оборачиваясь, выстрелил в его сторону из-под левой подмышки.

Коснувшись левого плеча, пуля ожгла кожу и позади него ударила в надгробие. Каменное крошево с шорохом брызнуло по листьям. С гвалтом и криками с ветел сорвались грачи, захлопали крыльями, на голову Журавлеву дождем посыпались ветки, земля и высохшие испражнения птиц. Таиться уже не было смысла, и Илья громко крикнул:

— Стой, милиция! Ты окружен!

Серая тень таинственного полуночника вильнула вбок и пропала… Илья слышал только издаваемый бежавшим через кусты человеком шорох веток, глухой топот ног, когда он ступал своими ботинками на каменное надгробие или гранитную плиту. Потом до Журавлева донесся грозный окрик Федорова «Стоять! Стреляю!», затем короткий, как хлопок пастушьего кнута, сухой выстрел, который, судя по звуку, произвел беглец, и сразу же за выстрелом страшная матерщина, должно быть, раненого Васька.

— Живой? — приостановился около него Журавлев, переводя дух.

Федоров лежал на спине, согнув в коленях ноги, прижимал к груди левую руку.

— Падла! В грудь каблуком ударил! — хрипло произнес он и стволом пистолета указал в сторону плоской широкой стелы с изображенным на ней Святым семейством: Иосифом, Марией, грудным младенцем Иисусом и навьюченным мешками ослом. — Туда побежал!

Илья сорвался с места. За стелой опять начинались смешанные кустарники. Прикрывая локтем лицо, чтобы ветки не стегали по глазам, он понесся через кусты, старательно напрягая слух. Вскоре шум впереди как-то разом оборвался, словно преследуемый им человек затаился. Журавлев тоже замер, прислушался, затаив дыхание, — тишина, даже стало не слышно улетевших куда-то грачей.

Переждав несколько мгновений, оперативник крадучись двинулся дальше, стараясь ступать тихо. Из-под фуражки по вискам ручейками тек обильный пот, он также выступал под глазницами бисером, попадал в глаза, и они щипали, как от мыла. Илья с трудом проглотил горькую слюну, потянулся было вытереть лицо, как вдруг услышал справа от себя слабый хруст ветки и тяжелое прерывистое дыхание. Он плотно прижался спиной к клену и осторожно выглянул из-за ствола.

«Как только поравняется, сразу ударю рукояткой в переносицу. Вырублю гада», — со злостью подумал оперативник, понимая, что ночной гость нужен им живым.

Илья перехватил пистолет, приготовился, заслышав приближающиеся осторожные шаги. Свою руку он успел задержать на замахе, практически на полпути к цели, когда в синей леденистой мгле вдруг чудом сумел разглядеть лицо Заболотнова, даже скорее не само лицо, а околыш его фуражки с блеснувшей в лунном свете темной звездой.

Заболотнов мигом отпрянул назад, резким жестом направил на него пистолет, но, к счастью, тоже не выстрелил и облегченно выдохнул.

— Ух. Чуть друг друга не перестреляли, — встревоженным шепотом проговорил он и торопливо оглянулся. — Упустили?

— Похоже на то, — одними губами ответил Журавлев.

Неожиданно кусты слева зашуршали, донеслось легкое досадное покашливание. Это, не таясь, возвращался Орлов, пытавшийся перехватить бандита, что у него, однако, не вышло по понятной причине: в сгустившейся предрассветной темноте, когда окружающая природа сливается в одно серое облако, скрыться особого труда не составляло. Журавлев с Заболотновым вышли ему навстречу.

— Сам черт ногу сломит в этих дебрях, — бурчал Орлов, пиная носком сапога упругие стебли полыни, издающей в теплой ночи волнующие прогорклые ароматы; от потревоженных им сломанных сорняков вокруг распространялись запахи еще острее.

От привычных с детства запахов, от наступившей тишины с первыми неуверенными голосами проснувшихся пташек на душе у оперативников стало тягостно, обострилось чувство вины, что они четверо не смогли задержать одного преступника.

— Ничего, он от нас все равно не уйдет, — обнадеживающе проговорил Журавлев, пряча пистолет в кобуру.

Орлов кинул на него хмурый взгляд из-под взлохмаченных бровей, норовисто мотнул головой, но промолчал.

Подошел, согнувшись, держась за грудь, Федоров, морщась от боли.

— Он мне, гад, наверное, ребро сломал, — сказал он и стал осторожно ощупывать грудь, прислушиваясь к своим ощущениям. — Да нет, ребра вроде все целы…

Сквозь просвет в резных листьях клена заглянул любопытный, только что рожденный новым днем, розовый, еще прохладный лучик, и капли росы на траве замерцали крошечными радугами. Со стороны реки потянуло пресной свежестью от воды.

Орлов огляделся, присел на могильный, влажный от росы бордюр. Он достал из галифе мятую пачку, заглянул внутрь и с сожалением высыпал на ладонь оставшиеся три папиросы, и те были сломанные, без табака. Клим отбросил в сторону порожнюю пачку, со вздохом отряхнул друг о друга ладони, поднял голову. Говорить желания не было, и он просто устало приложил два пальца к губам, что на жесте курильщиков означало просьбу дать закурить.

Пристраиваясь с ним рядом на бордюр, Федоров неожиданно заявил:

— Ночной этот вор и бандюга что-то сильно на Витьку Кутыря смахивает…

Орлов молча отодвинул руку Заболотнова, протягивающего ему папиросу, всем корпусом быстро повернулся к Ваську, на едином дыхании взволнованно спросил:

— Ты его разглядел?

— Полной уверенности, конечно, нет, — с некоторой долей сомнения не сразу ответил Федоров. — Но рост подходит… Такой же верткий… вон он как меня ногой в грудь шандарахнул. Обут тоже в ботинки…

— А лицо, лицо?.. — с прищуром заглядывал в его глаза Орлов. — Что с лицом? Сходство есть?

— Вроде бы имеется… Темно же было, успей тут рассмотреть… Такой же наглый… Нос, по-моему, тоже прямой…

— А одежда?

— Клим, да не до одежды мне было! — с досадой воскликнул Федоров. — Я его почти догнал, а он, стервец, обернулся и выстрелил в меня… Хорошо, что мимо… Я присел машинально, тут-то он меня ногой и шандарахнул. А ты говоришь, лицо?.. Но если их с Кутырем сопоставить, один в один… по обличью. Это я тебе точно говорю…

— Журавлев, а ты что скажешь? Он же в тебя стрелял…

Тут только Илья, пребывающий все это время в горячечном возбужденном состоянии, вспомнил, что пуля его задела. Он осторожно потрогал ладонью липкое от крови плечо, пропитанный кровью рукав гимнастерки. Поворочал плечевым суставом, чувствуя слабую боль в ране.

— Так, царапина… — невпопад заданному вопросу ответил он; поглядел на свою испачканную кровью ладонь, бесцеремонно вытер ее о низ гимнастерки, подумав, сказал: — Мне тоже показалось, что он по обличью сильно смахивает на Кутыря… Кепка тож… Только вот пистолет он держал… уж больно профессионально. С таким расчетом, чтобы оружие в случае нападения не сразу можно было выбить из руки.

Орлов, соглашаясь, покивал, как само собой разумеющееся, сказал с нотками сожаления:

— Кутырь — он ведь не просто шпана деревенская, а бандитская шестерка. Эти урки всему научат. А уж про пистолет не говорю. Этого добра сейчас у всех мастей преступников, как у дурака махорки. Может, даже они его и послали, чтобы на них самих тень подозрения не упала. Просекли урки, что мы шарились на кладбище.

— Клим, я тоже его видел, — помявшись, с видимой неохотой признался Заболотнов. — Я когда за ним гнался, успел его фонариком осветить. Он точно в кепке был. А еще в пиджаке. Но видел я его со спины. Потом я споткнулся о могилу и фонарик выронил. Пока его поднимал, он и утек…

Орлов непроизвольно взглянул на горевший в его руке фонарик, который он продолжал по забывчивости держать. Из горсти оперативника виднелась круглая головка стеклянного рефлектора, а между сомкнутых грязных пальцев торчали мокрые зеленые травинки. Клим догадался, что оперативник подхватил свой фонарик настолько проворно, насколько смог в сложившейся ситуации, и вины его в том, что он упустил бандита, не было. Собственно, сегодня они все отличились не в лучшую сторону, и искать крайнего было бы несправедливо. Заболотнов проследил за его хмурым взглядом, и на его дрогнувшие скулы лег заметный румянец; суетливыми движениями он торопливо спрятал фонарик в планшет.

Орлов тяжело поднялся с бордюра, упираясь левой ладонью в его шероховатую поверхность. Оправляя гимнастерку, скользнул насупленными глазами по отчетливо видевшимся в рассветной ранней дреме серым надгробиям, раскоряченным крестам, по зеленым, трепещущим на свежем ветру листьям, решительно заявил:

— Поехали брать Кутыря.

…Предприятие общественного транспорта «Союззаготтранс» располагалось через дорогу от кладбища. Там среди автобусов, полуторок, трехтонок и двух мощных американских машин «Студебекер» и оставили оперативники свой «ЗИС-8» с облезлой надписью на борту «Милиция».

Журавлев постучал кулаком в дверь проходной. Неплотно подогнанная жесть вибрировала и грохотала так, что собаки на территории предприятия зашлись злобным лаем. Прошла не одна минута, прежде чем до слуха оперативников донесся громкий шум приближающихся шагов. В пустом и тесном коридоре с деревянным настилом он был похож на то, как будто там маршировала рота солдат на плацу, стараясь ударить каблуками сапог как можно сильнее.

— Че надо? — сердито спросил из-за двери грубый женский голос.

— Из милиции мы.

— Из какой еще милиции?

— Из уголовного розыска.

Крошечное окошко распахнулось, и в проеме, словно в рамке, появилось обрезанное по верхней губе недовольное лицо стрелка ВОХР, в зеленом берете с блестящей кокардой. У женщины были сытые, слегка подрумяненные щеки и суровая поперечная складка на переносице, отчего лицо ее имело вид грозный и неприступный. Женщина недоверчиво лупанула глазами по стоявшей снаружи группе милиционеров.

— Документ покажь, — потребовала она. — А то я вас знаю.

За спиной Журавлева подозрительно засопел Васек Федоров, сдавленно подкашливал в кулак Заболотнов. Журавлев, едва сдерживаясь, чтобы самому не расхохотаться, быстро вынул из нагрудного кармана удостоверение, раскрыл и сунул стрелку ВОХР под ее крупный вислый нос.

— Другое дело, — отходчиво проговорила женщина. — За автобусом, что ль? — неожиданно спросила она, проявив необыкновенную прозорливость. — Сейчас ворота открою. — Окошко захлопнулось, и грохочущие шаги удались.

— Не женщина, а прямо гвардеец в юбке, — с восхищением заметил Федоров. — Везет тебе, Илюха, на слабый пол. То пирожница из Ельца… Теперь вот эта… — Он подбородком указал на закрытое окно. — До чего ж они тебя любят! Прямо за-а-авидно.

Вскоре во дворе загремели железные трубы, проскрипели приваренные к ним крюки из толстых арматурных прутьев, вынимаемые из петель, и створчатые, крашенные в зеленую краску металлические ворота со скрежетом распахнулись.

— Забирайте свою технику, — распорядилась приземистая женщина бравого вида в форме служащей ВОХР. За ее массивной спиной торчал короткий ствол карабина, кожаный тугой ремень, сильно вдавленный в грудь, делил ее на две выпуклые части, похожие размерами на огромные дыни.

Через минуту автобус выехал со двора и, окутанный невесомой серой пылью, покатил по проселочной дороге в сторону Покрово-Марфино. Поднявшееся за дальним лесом пока еще холодное солнце источало в небо свои лучи, в просторном салоне бегали по стенам желтые зайчики; когда же автобус круто поворачивал на очередном повороте, в лобовое стекло падал слепящий искристый свет. Заболотнов щурил глаза, надвигал фуражку на нос, внимательно следил за петлявшей, покрытой текучим песком дорогой.

В столь ранний час в деревне еще стояла глухая тишина; не было слышно ни петушиных криков, ни лая уставших собак, которые сладко спали после бессонной ночи, когда, не смыкая глаз, требовалось бдительно охранять хозяйство от посягательств воров и других, слабых на чужое добро деревенских проходимцев.

Журавлев с переднего сиденья, которое они занимали вместе с Орловым, пальцем указал водителю на приземистый дом, добротно обитый старой, но еще крепкой филенкой, с пристроенным к нему крылечком. Ограда отсутствовала, лишь стояли вкопанные недавно свежие обструганные столбы.

— Этот, кажется, его…

Выпятив нижнюю губу, Заболотнов сокрушенно мотнул головой, скупо обронил:

— И чего этому негодяю не хватает?..

— Дрына хорошего, — хмыкнул Орлов, недобро дернув небритой щекой.

Они с Журавлевым подходили к дому, когда заметили чье-то мелькнувшее за окном лицо. Потом коротко громыхнул засов, темная некрашеная дверь отворилась, и они увидели высокую, изможденного вида женщину в коричневой юбке, из-под подола которой торчал низ бязевой сорочки. Придерживая у груди края свалявшегося от долгой носки шерстяного платка, наспех накинутого на обнаженные костлявые плечи, она вышла на крыльцо.

Впалые щеки и скорбные складки в уголках ее плотно сжатых бесцветных губ придавали ее желтому лицу выражение невыносимых страданий. Глядя на милиционеров глубоко ввалившимися больными глазами, она спросила тихим, каким-то блеклым голосом:

— Аль случилось что?

— Сын ваш, Витек, где? — спросил ее в свою очередь Орлов, со скрытым сочувствием разглядывая женщину, хмуря брови, догадываясь, что она, по всему видно, неизлечимо больна. «Загремит этот упырь в тюрьму, на кого беспомощную мать оставит, — думал Клим, и ему невольно на память пришел образ его умершей матери, которая так его и не дождалась с фронта. — Не жалеем мы своих родителей».

— Н-нет его, — не сразу ответила женщина, качнулась и, чтобы не упасть, привалилась плечом к балясине, шаря воспаленными глазами по непроницаемым лицам милиционеров. — Опять где-то набедокурил?..

— Если бы… набедокурил… — буркнул Орлов и, повышая голос, поинтересовался: — А вы не знаете, где он?

— Еще позавчера взял с собой отцов пиджак и ушел… У барышни, наверное, он… — неуверенно предположила женщина.

— Что за барышня? — быстро спросил Журавлев.

— Да кто ж ее знает. Он с нами своими увлечениями не делится. Взрослый стал…

— Мать, кто там? — раздался глухой голос со двора, и невидимый глазу мужчина закашлялся, с мокротой отрывая от легких табачную слизь, вполголоса матерясь.

— Витьку спрашивают.

— Кто спрашивает?

— Милиция… кто ж еще.

Из-за угла дровяного сарая, крытого черной, слежавшейся за долгие годы ржаной соломой, вышел невысокого роста жилистый мужчина, облаченный в потертые галифе и в серую замызганную майку. В левой руке он держал острый плотницкий топор, на месте же правой болталась культя. Воткнув топор в колоду у сарая, он направился к приехавшим, оторвав черствыми пальцами с черными ногтями прилипшую к нижней губе цигарку, роняя пепел на грудь. За его босыми ногами на росистой мураве оставался молочный след.

— Нюра, ты иди, — приказал он жене, мотнув растрепанной после сна головой, и та, послушно откачнувшись от балясины, ушла в дом. Мужчина подошел, поглядывая исподлобья живыми желтыми глазами поочередно то на Журавлева, то на Орлова, спросил, дернув треугольным кадыком: — По какому делу, товарищи, пришли?

— Сына вашего разыскиваем, Витьку, — пояснил Орлов, стараясь не смотреть на его синюю бугристую культю.

— Зачем? — деловито осведомился мужчина, быстро докурил цигарку и бросил окурок себе под ноги, тщательно растер грязной пяткой. — Слушаю?

— Ваш сын подозревается в убийстве, — без обиняков сказал Журавлев.

— Да ну-у… Не-ет, — не поверил мужчина, по-петушиному вскинул голову, шаря растерянными глазами по неприступным лицам оперативников. — Похулиганить — это он, конечно, может. Но чтобы убить человека-а?.. Да такого быть не может!

— Это мы и хотим выяснить, — сухо ответил Орлов. — Так где же он?

— Позавчера как ушел из дому, так и не появлялся. А куда ушел, не могу сказать. У него одна дорога, а у догоняющего их сто… — Мужчина помолчал, задумчиво качая поникшей головой, потом вдруг с болью в голосе сказал, глядя вокруг тоскующими глазами: — Вы только это… товарищи милиционеры… бабе моей не говорите, что он в убийстве подозревается. Не выдюжит она, умрет раньше времени. Ей и так-то осталось жить всего ничего… рак у нее на последней стадии. А Витька… он ведь нам не сын, племяш… Сын Нюркиной родной сестры… Глафиры. Погибла она при бомбежке, когда станцию Кочетовка немцы бомбили… Путейцем работала. А батяня его, Григорий Пантелеевич, погиб смертью храбрых на Первом Украинском фронте. Хороший человек был, свояк мой. Царствие ему небесное. А в кого Витька таким непутевым вырос, ума не приложу. И учился ведь неплохо, и спортом занимался… железяки все какие-то ворочал… А надо же вот… Только я все равно не верю, что он убил человека… Ладно там украсть, но человека… Не такой он… А нам с Нюрой вот Бог не дал ребеночка.