Лет семь назад я каждую неделю ходила в костел. Меня тогда одолевала бедовая неуместная влюбленность, которой я пыталась сопротивляться, и сидение в костелах несколько этому помогало. Если шла месса, я останавливалась у самых дверей и, подождав пару минут, уходила. Если службы не было, то проходила дальше и садилась на такое место, с которого хорошо видно деву Марию, спокойно глядящую из-под складок белого покрывала. Я мысленно разговаривала с ней, но это не было обращением в религиозном смысле. Я говорила с ней одновременно как с живой, но далекой женщиной и персонажем книги. Расстояние, помноженное на отсутствие, – такова была формула абсолютной близости и абсолютного понимания, которые я тогда ощущала. Я нашла женский образ, который позволял вложить в себя многие смыслы.
Сейчас такой женщиной стала для меня Елена. Это превращение произошло еще до ее смерти: в те два года, что мы не разговаривали, я постоянно обращалась к ней мысленно. Впрочем, нет, это произошло еще раньше – и тогда, когда мы часто виделись, я вела с ней мысленные разговоры, которые потом не повторяла вживую. Я создавала условную Елену – Учительницу, Мудрую, Более Старшую Женщину. В таких мысленных разговорах я меньше боялась Елены, меньше переживала за то, какой покажусь, и не опасалась оказаться непонятой. Елена в моей голове была спокойнее и сдержаннее, чем в жизни, она спорила более основательно, а слушала – более дружелюбно.
В христианстве нет идеи реинкарнации – согласно ему, душа проживает только одну человеческую жизнь. У животных, насекомых и растений души нет вовсе. Это, однако, не значит, что все закончится смертью – после конца времен Библия обещает вечную жизнь праведникам и вечные же муки – грешникам. Буддизм утверждает, что душа перерождается постоянно, в том числе она может попасть в тело зверя, стать комаром или камнем. Нужны специальные духовные практики и особое состояние осознанности, чтобы прекратить жизнь. Кому-то продолжение не кажется наградой.
Получение нового тела и нового способа жить возможно не только после смерти. Частый сюжет мировых легенд – трансформация, вызванная горем. Эгле, литовская королева ужей, скорбя, превращается в дерево. Беларусская девушка Нара становится большим озером. Подруги из североамериканского племени пассамакводи ходят купаться нагишом и однажды оборачиваются змеями – только человеческие головы остаются на месте.
«Мне не нужно идти туда, где ты сейчас, в глубину ядовитого поля, чтобы понять причину твоего полета», – пишет Луиза Глик. В этом стихотворении, которое называется «Боярышник», лирическая героиня наблюдает нечто, что не описано напрямую, но отмечено образами границы, непроницаемости, непознаваемости, дистанции. Это смерть? Мне не нужно соглашаться с тем, что смерть – ядовитое поле, чтобы понять причину, по которой Глик так о ней говорит.
Мне нравится, как Глик пишет о саде. В ее поэзии он одновременно и предельно реален, и совершенно игрушечен. В сад помещаются мужчины, женщины, птицы и призраки. Они действуют правдоподобно: сажают горошек, прогуливаются – но невозможно отделаться от ощущения, что поэтесса их придумала. Может ли возвращение через фантазию, через стихотворение считаться видом реинкарнации? Или это ближе к спиритическому сеансу, во время которого люди, нечаянно или с умыслом, подталкивают стол, чтобы планшетка-указатель двигалась?
Я думаю о том, что Еленино мертвое тело – результат действия горя. Она совершила переход туда, где, как надеялась, будет мама. Там улица Лидская восстанет в своем прежнем идиллическом виде, и в конце каждого школьного дня ей будут давать бумагу с текстом, отчасти напечатанным, отчасти написанным от руки. Он будет гласить: «Диплом вручается Елене, уехавшей на море, но так быстро вернувшейся назад. Я считала без тебя дни и волновалась, как ты там устроилась. Пиши мне завтра – точнее, уже не пиши, ведь мы навсегда вместе. Твой бедный крысеныш».
На пути из Минска домой я проезжаю остановку «Новая жизнь». Поликарбонатный забор, который защищает стоящие рядом дома от пыли и шума трассы, покрыт наклейками, чтобы птицы распознавали преграду. Наклейки сделаны в виде огромных ворон. Для новой жизни нужна смерть, но птиц, к счастью, от нее берегут.