Я достаю из чемодана длинный плащ Елены и, придерживая его за воротник, вытягиваю руки вперед и немного вверх. Плащ повисает до пола, словно рядом со мной стоит человек. Он одновременно и похож на Елену, и нет: она была куда выше, но это, тем не менее, ее подлинная вещь. Я закрываю глаза и приближаю плащ к лицу. Он пахнет и Еленой, и чем-то другим: к знакомому строгому аромату добавился привкус сырости, залежалости. Из ее вещей уходит жизнь, и я могу воссоздать подобие присутствия лишь ненадолго.

Раньше одежда была ее гордостью – мать, работавшая в торговом кооперативе, могла достать хорошие ткани и модные выкройки, знала лучших городских портних и даты привоза дефицитных вещиц. Она откладывала деньги, чтобы купить дочери новый свитер, колготки и сапожки, чтобы заказать платье с пуговками на лифе и летящие длинные брючки. На фото наряды маленькой Лены не повторяются – вот она, еще младенец, лежит в изящной металлической коляске, похожей на старинный автомобиль. Вот стоит в сандаликах с перфорированным узором, в широких носочках, подвернутых, чтобы образовалась симпатичная складка, в белом чепчике на завязочках и светленьком платье с вышитыми узорами на рукавах и груди. Вот она в высокой шапке из черной овчины и такой же шубке, перехваченной на талии ремнем с узорной пряжкой. Вот она в платьице с клубничкой, вышитой на кармане, и алой лентой, пущенной по линии плеча. Вот еще платьице – с матросским воротничком и аппликацией корабля на груди.

Забота матери, образцовой советской служащей, – быть деятельной и эффективной. А еще накормить дочь, бледную и худую, достать ей фрукты и хорошее мясо, отправить на море.

На море Елена бывала, по меркам советского человека, часто. Первая фотография, сделанная на фоне песка и волн, показывает ее, шестилетнюю, в обнимку с мамой. Тамаре, Елениной матери, на этом снимке столько же лет, сколько мне сейчас, но время по-разному изменило наши лица. Я не рожала и не была замужем за жестоким и пьющим мужчиной. Я не выполняла партийного производственного плана. Я, наконец, принадлежу другой эпохе: солнцезащитные крема, полупроцентный ретинол, сыворотки с витамином С, кофеином и ниацинамидом охраняют мою кожу и смягчают следы жизни. Я делаю массажи и упражнения для лицевых мышц по туториалам из тиктока и инстаграма[5].

В школе Елена училась хорошо, но не блестяще: почти все оценки – четверки. Пятерки стоят только по беларусской и русской литературам, русскому языку, труду и пению. Единственная тройка в аттестате – за физкультуру. В университете все меняется: в выписке из зачетной ведомости повторяется слово «отлично». Единственное «удовлетворительно» – за политэкономию. Бабушка в записках наставляет, что Елене следует больше стараться.

«Бог сохраняет все», – эта фраза написана на обороте цветной фотографии, изображающей молодую женщину с ребенком. Я не знаю, кто запечатлен на снимке и чья рука оставила загадочную надпись. Чуть поодаль выведено «май 1993 г.».

Я рассматриваю ее детский мир без чувства узнавания – родившаяся после распада Советского союза в семье без доступов и привилегий, я до тринадцати лет донашивала чужую одежду, а на море впервые побывала в двадцать три. Я росла, лишенная ощущения устоявшегося твердого мира, – он достался мне в процессе переустройства и становления, беспорядочный, пугающий и насильственный. По телевизору шли «Улицы разбитых фонарей» и «Бригада», «Зона Икс» и бесконечные новости. В беларусских городах и деревнях происходили ограбления, преступные сговоры и поножовщина, башни-близнецы рушились и рушились, попав в петлю телеповтора, Беслан и «Норд-Ост» разворачивались с драматургией высокобюджетных фильмов, только были ужасающе настоящими, и я не понимала, на что могу рассчитывать, какое будущее мы все унаследовали. Летом у бабушки я перечитывала разваливающиеся на части советские хрестоматии, найденные за сломанной стиральной машинкой, и раскладывала вокруг себя дипломы и грамоты с красными флагами и ленинскими профилями – они были заготовлены на многие годы спортивных соревнований, и, так и не подписанные, никому не нужные, окончили свое существование в шуфлядке покосившегося трюмо.

Я росла в путаном пространстве размытых границ: моя Беларусь была вроде бы отдельным государством, но ее отношения с соседними странами казались мне неясными, изменяющимися и мерцающими. По выходным я смотрела мультфильмы на польском, а по будням – две вечерние детские передачи подряд (сначала российскую «Спокойной ночи, малыши», потом – беларусскую «Калыханку»). Беларусские новости чередовались с российскими.

Главный город для Елены – это, безусловно, Москва. Государства распадаются, но культура и язык сохраняют центр на прежнем месте. Елена была советским человеком – не хищной партийной фанатичкой, но той, кто вырос с определенным типом идентичности, с особым представлением о мире. Такое не определяется доступом к информации, критикой всех основ или слепым обожанием системы – оно воспитывается мириадой обстоятельств, изливается откуда-то изнутри, направленное множеством крошечных движений. Елена ожидала от мира ясности, правил и наличия идеалов – распознав их, можно было избегать опасных территорий, навигировать между говоримым вслух, неписаным и личным, устраивать свое посреди всеобщего, безупречно подыгрывая по форме, но совершая шифт в содержании. Такое несогласие с миром, как у Елены, считают бесполезным, ручным, ни на что не годным – однако для дела выживания оно вполне годилось. Еленина способность постоянно сдвигаться чуть в сторону разрушала плотность, которой питаются самые страшные из систем. Переустраивая то, что было ей вверено, она наполняла структуру воздухом, разветвляла ее картографию так, чтобы создать полости, подходящие для укрытия. Беларусь, в которой я росла, питалась из этих подземных рек мелкого неповиновения, прорастала в складках скомканного официоза и в неплотной, просвечивающей насквозь фальши назидательных фильмов для классных часов.

В одиннадцатом классе мне подарили на день рождения книгу «Зеленый шатер» Улицкой[6]. Мать одолжила ее почитать, по-видимому, привлеченная пасторальным названием и добротной твердой обложкой. Закончив, мать сказала, что думает, что тоже могла бы быть арестована, учись она в Москве или Ленинграде и имея доступ ко всем этим запрещенным книгам. Встревоженная и удивленная, она говорила так, словно опасность все еще была реальной. Воображаемая судьба пролетела перед ней, испугав не только своей суровостью, но и тем, что ее реализация, кажется, сильнее всего зависела не от внутренних качеств и поступков моей матери, а от географии Советского Союза. Я вспоминаю, как мать смотрела вдаль, будто видела там советскую карту, расчерченную траекториями-вариантами. Линии судьбы ветвились, словно автомобильные дороги. Вот поворот, где мать поступила в университет и оказалась в Минске, вот еще один – она отказалась выходить замуж за одногруппника, а вот следующий – распределение и переезд в Гродно. Каждый раз, когда мать встречала мужчину, заводила с кем-нибудь дружбу, меняла работу и, страдая от боли в спине, не записывалась к врачу, линия разделялась на реальное и возможное, на то, что действительно случилось, и то, что могло бы произойти.

Сейчас я пытаюсь разложить такую карту для Елены, для всех возможных Елен.

Разбирая Еленины записи и фотографии, разыскивая ее родственников и вычленяя паттерны судеб, я решаю задачу, которая не связана со мной. Я делаю это, чтобы увидеть прошлое, которое было у Елены еще до меня.

«В этот день я, как никогда, плохо тебя собрала. Не положила кофточку и зонт. Как же ты, моя миленькая, будешь без этих вещей. Отдыхай, будь побольше на воздухе, не увлекайся загаром, далеко не плавай. Денег на фрукты не жалей, я тебе постараюсь еще выслать. Ты ведь убедилась, что дома не отдых. Почти месяц прошел твоего отпуска, а ты совсем не отдохнула, а, по-моему, еще больше устала. Вид у тебя был усталый», – пишет Тамара. Елена-школьница отдыхает в Джубге. В который раз перечитывая письмо Елениной матери, останавливаюсь на дате. 21 июля 1986. В этот день Елене исполнился тридцать один год. Она не школьница, но старше меня, когда я пишу эту книгу. Я не хочу распалять в себе удивление – в конце концов, меня кормит Н., и моя зависимость от чужой заботы ничем не лучше Елениной. Я ищу ракурс, который позволит увидеть в этом письме и его датировке нечто за пределами стыда и нормы.

Я нахожу лист А4, на обеих сторонах которого выведен телефонный номер. 72–21–48 – эти цифры, занимающие все пространство большого листа, написаны слоями, один номер поверх другого, отчего линии, изначально тонкие, становятся широкими и заметными. С другой стороны все повторяется – те же цифры, те же красные чернила, те же слои. Я гуглю номер и узнаю, что он принадлежит поликлинике № 1. О чем она думала, раз за разом выводя эти цифры? Рассматривала ли вероятность умереть в медицинском учреждении, как это в итоге произошло?

Гадкая и противная

Мамочка и сестренка, если все будет хорошо, т. е. если девочка не заболеет опять, то 2.7, т. е. в четверг, меня выпишут, хотели выписать сегодня, но врач из консультации детской не согласилась. Вчера ей только закончили вливать, надо три дня, чтобы проверить, как маленькая себя будет вести. Противная жидовка – детский врач больницы самая гадкая говорит на меня «эта с деревни». Нас можно выписывать и без трехдневной выдержки, врач из консультации говорила. То, что у вас дети не все равны, а делятся на городских и деревенских, и говорить нечего.

В маленький чемоданчик, если его не забрали, положите хорошо проутюженные следующие вещи:

розовое одеялко с ришелье,

распашонку, теплую пеленку, желательно розовую, обшитую белым материалом, и три небольшие с белого материала, чепчик, и обязательно купите маленький головной платочек за 6 руб. 50 коп., они есть в магазине, а то чепчик может не подойти, да и головка плохо

– текст обрывается.

Выписка

Заранее не вздумайте нанимать такси, я даже и не знаю, может быть, его и совсем не надо, дойдем пешком. Ксенечка, я знаю, что ты очень перегружена, но я бы желала очень, чтобы и Ты пришла. Это займет не больше часа, но если невозможно, то тогда пусть одна мамочка. Мне бы приятнее было, если бы вы пришли вдвоем. Целую вас, миленькие, Ваша Томочка

В глазах врача гродненского роддома Тамара приезжая, деревенщина. Тамара сопротивляется этому статусу, потому что он не нейтрален. Она бьет в ответ по происхождению своей врагини – так выгрызается место под солнцем, так кристаллизуется новая идентичность. Чтобы жить, нужно прополоскать себя в едком кислотном растворе, от которого сойдет кожа. Новая вырастет лучше прежней – прочная и гибкая, как танковая гусеница, чешуйчатая, как Пороховая башня, и светлая, как бумага.

Елена, как и другие новорожденные, лежит в специальной младенческой комнате. Бабушка и тетя покупают ей головной платочек. Они долго рассматривают расцветки – хочется порадовать Тамару. Она строга насчет одежды. Одежда тоже не нейтральна – она говорит о том, чего ты заслуживаешь, о твоем теперешнем месте и о том, чего ты можешь добиться. Тамара хочет, чтобы жизнь дочери сложилась хорошо. Это значит – лучше, чем у других.

Письмо бабушки Феклы о пирожных и Воскресении

Леночка, ты написала мне, что в среду, то есть четырнадцатого апреля, придешь ко мне, и я ждала, но какое мое было удивление, что ты опять больна, что ты вчера была в облпотребсоюзе, а ко мне не пришла. Значит, ты вообще не хочешь приходить ко мне, не хочешь рассказать про свои школьные дела, а мне так интересно все о тебе знать. Ведь ты в восьмом классе, и в недалеком будущем у тебя экзамены – это самое ответственное, но вместе с тем самое интересное в школьной жизни время. Окончивши восемь классов, человек получает путевку в жизнь. В настоящее время нет даже в деревне ни одного человека, не окончившего восемь классов. Дружить с девочками тебе никто не запрещает, но в то же время прежде всего – выполнять школьные обязанности, то есть выполнять то, что требуют учителя, а на все не хватает времени. Если ты, придя со школы, отдохнувши, не берешься за уроки, а идешь гулять, гуляешь долго на холоде, – замерзнешь, замучаешься, и уже не до учебы. На маму не обижайся, она больна, замучена, никогда не отдыхает, и главное, что ты ее не понимаешь. Вот ты ходишь к подружкам – почему ты не научишься у них, как ценить мать? Ты пишешь, что в воскресенье девятнадцатого апреля затеваешь делать с девочками какие-то пирожные никому не нужные, а ты не подумала, что на эти пирожные, кроме забот, хлопот, нужны расходы и время, в котором нуждаешься и ты, и мама. Почему за эти пирожные не взялась ни Соня, ни Куп, ни Вадя, а ты? Значит, девочки понимают, что это значит, а почему ты не понимаешь? Или не хочешь понять? Леночка! Брось все эти выдумки! Самые хорошие пирожные в магазине без трудов. При том это Воскресение, большой христианский праздник, может и к вам кто зайти и всякий вас за это осудит. Сколько раз я просила тебя не простуживаться, а ты и во вторник простудилась, и вот опять заболела, и все на горе себе и всем нам. Поправишься – приходи ко мне, только одевайся, обувайся, и на голову платок обязательно надевай. На меня, Леночка, не обижайся. Я подаю тебе советы, желаю тебе добра. Твоя бабушка.

Письмо бабушки Феклы о болезнях и длинных волосах

Дорогая Леночка. Открыла книгу и увидела открытку, которую ты мне прислала с пожеланием моря счастья и радостей, а этот праздник принес мне море бед и несчастий. Что может быть хуже болезни? Обиднее всего, что у тебя все есть, во что обуться и одеться, а ты, имеючи теплое пальто и две куртки, ходила раздетая и без платка в то время, как был сильный холод и даже падал снег, а теперь – тяжелая болезнь и постель. Мучаешься сама и все мучаются, а особенно твоя мать, которая ничего для тебя не жалеет, а ты этого не понимаешь и не слушаешь, а еще обижаешь. Почему ты вчера больная с таким трудом добралась в поликлинику, чтобы тебя врачи посмотрели, что-нибудь посоветовали или лекарства прописали. Ни одна болезнь сама не проходит, а только усиливается. Все живое цепляется за жизнь, все хочет жить, потому что хуже смерти нет ничего. Тебе всего пятнадцать лет, и ты думаешь, что уже взрослая. Нет, еще далеко не взрослая, и потому ты должна слушаться старших взрослых. Вот ты надумала обрезать волосы, свое природное украшение, которое есть у немногих. Даже чужие, совсем незнакомые люди пожалели, не хотели тебя обидеть, лишить тебя красивых волос. А я сколько раз тебя останавливала, но ты меня не слушала. Ты никогда никого из старших не слушаешь, не слушаешь мать, которая тебя, как маленького ребенка, досматривает, а ты ее не слушаешь и потому болеешь, а ты сама знаешь, до чего человека доводят болезни. Будешь каяться, да будет поздно.

Лилии выпустили звезды глянцевых твердых листьев. Повсюду цветут ивы, черемухи, яблони и тюльпаны. Розы, которые после зимы пришлось подрезать под корень, выпускают свежие красноватые ветви. По пятницам я вношу удобрения: отмеряю концентрат конского навоза, жидкий гумус и хелатный азот, помешиваю в лейке палочкой. Чтобы полить хвойные, декоративные деревья и розы, нужно десять таких леек. Каждую пятницу я переношу с места на место сотню литров воды.

Мой сад не лучший в деревне. У меня не больше сортов лилий, чем у других. У меня нет весенних и осенних цветов. Мои пионы пока не формируют бутонов. Я ношу воду и заказываю удобрения, покупаю новые саженцы и луковицы, располагаю картинки в садовом журнале, чтобы распланировать новые клумбы и уточнить, улучшить стиль уже существующих. Я совсем не против соревнования, но выиграть у меня не получается.