Будучи членом Политбюро Центрального комитета большевистской партии до октября 1926 г. и членом ЦК до октября 1927 г., Троцкий должен был быть одним из непосредственных участников дискуссии по вопросам советской внешней политики, проходившей в верхних эшелонах власти. Какова же была его позиция относительно тактики единого фронта в Китае, осуществлявшейся Политбюро и ИККИ? Как реагировал он на ленинский поворот от концепции перманентной революции в странах Востока к идее национального сотрудничества?

Как свидетельствуют документы, Троцкий не мог на первых порах в полной мере принять взгляды Ленина о едином антиимпериалистическом фронте. Об этом можно судить, например, по его докладу, сделанному в июне 1921 г. на III конгрессе Коминтерна и озаглавленному «О мировом хозяйственном кризисе и новых задачах Коммунистического Интернационала»[350]. В этом докладе он, в частности, настаивал на том, что борьба «туземной» буржуазии «против чужестранного империалистического владычества не может… быть ни последовательной, ни энергичной, так как сама туземная буржуазия, тесно связанная с иностранным капиталом, является в значительной мере его агентурой. Только возникновение довольно многочисленного туземного пролетариата, способного к борьбе, создает действительный стержень для революции. Количество индусского пролетариата в сравнении со всем населением страны, разумеется, малочисленно, но кто понял смысл развития революции в России, тот отдаст себе отчет в том, что революционная роль пролетариата в странах Востока будет гораздо выше, чем его численность. Это относится не только к чисто колониальным странам, как Индия, к полуколониям, как Китай, но и к Японии, где капиталистический гнет сочетается с феодально-кастовым бюрократическим абсолютизмом»[351].

Как видно, Троцкий явно шел вразрез с положениями ленинских «Тезисов», зато его заявление вполне соответствовало установкам роевских «Дополнительных тезисов», определенно настраивая аудиторию на подготовку в странах Востока такой же, как в России, непосредственной социалистической революции.

Как долго продолжалась оппозиция Троцкого единому фронту? Выступал ли он против решения ИККИ о вступлении коммунистов в Гоминьдан? Многие историки находят ответ на этот вопрос очевидным. Ведь не кто иной, как сам Троцкий, в известном письме Максу Шахтману от 10 декабря 1930 г. объяснил, что выступал против присоединения КПК к Гоминьдану «с самого начала»[352]. Следовательно, Троцкий не изменил своего отрицательного отношения к ленинской тактике. Однако проблема не так проста, как это явствует из его утверждения. Существует несколько несовпадений в хорошо известных заявлениях Троцкого (сделанных вскоре после того, как он, потерпев поражение в борьбе со Сталиным, оказался в вынужденной эмиграции) о его позиции относительно вступления КПК в Гоминьдан — несовпадений, на которые, похоже, никто до сих пор не обратил внимание. Они начинаются уже с упоминавшегося письма Шахтману, в котором Троцкий, заявляя о своей изначальной оппозиции вступлению КПК в Гоминьдан (то есть курсу, одобренному ИККИ в 1922 г.), в то же время относит начало этой оппозиции к 1923 г.[353] 8 января 1931 г., примерно через месяц после названного письма, отвечая на корреспонденцию, полученную от китайской левой оппозиции[354], он вновь объясняет позицию российских оппозиционеров в вопросе о присоединении компартии к Гоминьдану. «Вступление компартии в Гоминьдан, — утверждает он, — было ошибкой с самого начала. Я думаю, что это — в том или другом документе — надо сказать совершенно открыто, тем более, что тут есть огромная доля вины русской оппозиции. Наша группа (оппозиция 1923 г.), за исключением Радека и нескольких его ближайших друзей, была с самого начала против вступления компартии в Гоминьдан и против включения Гоминьдана в Коминтерн. Зиновьевцы стояли на противоположной позиции. Радек давал им своим голосом перевес в оппозиционном центре. Преображенский и Пятаков считали, что из-за этого вопроса не нужно рвать блока с зиновьевцами. В результате объединенная оппозиция [троцкистов и зиновьевцев] занимала по этому кардинальному вопросу двусмысленную позицию, которая отразилась в целом ряде документов, даже в оппозиционной платформе»[355].

Закономерен вопрос: что имел в виду Троцкий под словами «с самого начала»? С начала принятия новой китайской политики Коминтерна, то есть с конца июля 1922 г.? Или с начала формирования первой троцкистской оппозиции, то есть с октября 1923 г.? А может быть, с начала образования антисталинского блока, то есть с апреля 1926 г.? Если он подразумевал 1922 или 1923 г., тогда почему считал возможным возложить на русскую оппозицию «огромную долю вины»? Ведь в 1922 — начале 1926 г. Троцкий не был связан фракционными обязательствами, и, если бы хотел выступить против коминтерновской политики в Китае, ничто не могло бы его удержать. Но, возможно, настаивая на своей готовности «разделить вину», он тем самым хотел сказать, что и до 1926 г. что-то вынуждало его в тактических целях поддерживать линию ИККИ? Но что? Процитированный документ не дает ответа; в любом случае из него не ясно, какова была действительная позиция Троцкого по единому фронту в Китае до 1926 г.

Наконец, в своей книге «Сталинская школа фальсификаций», завершенной осенью 1931 г., Троцкий дважды отмечал, что политика Сталина в Китае приняла пагубный характер в 1924 г., подразумевая тем самым, что и его оппозиция этой политике началась в том же году[356].

Еще одна проблема заключается в том, что публичные выступления Троцкого за 1922 — август 1926 г. противоречат всем его процитированным выше утверждениям эмигрантского периода. Они дают основание предполагать что Троцкий в то время уже полностью поддерживал основные принципы единого фронта в том виде как они были изложены Лениным, а затем развиты Радеком в инструкции последнего Марингу. Другими словами, где-то в 1922 г. он отказался от своей оппозиции ленинской тактике, целиком восприняв политику ИККИ на Востоке, в том числе в Китае. Это, по-видимому, произошло в конце года и было, очевидно, связано с его участием в организации IV конгресса Коминтерна, уделившего такое большое внимание Востоку.

Так, 28 декабря 1922 г., выступая с докладом на заседании коммунистической фракции X съезда Советов, Троцкий в полном соответствии с идеями, одобренными Коммунистическим Интернационалом, заявил. «Само собою разумеется, что колонии — Азия, Африка (я говорю о них в целом), несмотря на то что они тоже представляют величайшие градации, как и Европа, колонии, если брать их самостоятельно и изолированно, совершенно не готовы для пролетарской революции. Если брать их изолированно, то капитализм в них имеет еще длительную возможность хозяйственного развития. Но колонии принадлежат метрополиям, и их судьба тесно связана с судьбой их европейских метрополий. В колониях мы наблюдаем растущее национальное революционное движение. Коммунисты представляют собой там только небольшие ячейки, внедренные в крестьянство. Если вы спросите о перспективах социалистического и коммунистического развития колоний, то я скажу, что этот вопрос нельзя ставить изолированно. Конечно, после победы пролетариата в Европе эти колонии станут ареной культурного, хозяйственного и всякого другого воздействия Европы, но для этого они должны сыграть свою революционную роль параллельно с ролью европейского пролетариата… Развитие, влияние идей социализма и коммунизма, освобождение трудящихся масс колоний, ослабление влияния националистических партий могут быть обеспечены не только и не столько ролью туземных коммунистических ячеек, сколько революционной борьбой пролетариата метрополии за освобождение колоний»[357].

Продолжая признавать национальный характер революционного движения на Востоке, он в марте 1923 г. в работе «Мысли о партии», вновь утверждал, что «на Западе дело идет о борьбе пролетариата за власть, а на Востоке — „всего-навсего“ об освобождении крестьянских преимущественно наций от чужеземного ига. Разумеется, отвлеченно рассуждая, эти два движения относятся к разным эпохам общественного развития, но исторически-то они связаны воедино, направляясь с двух сторон против одного и того же могущественного врага: империализма»[358]. О том же он говорил в докладе на заседании VII Всеукраинской конференции КП(б)У 5 апреля 1923 г., специально обращая внимание аудитории на то, что руководители Коминтерна, в том числе и он сам, под мировой революцией понимают «и борьбу пролетариата за власть на Западе, и борьбу колониальных и полуколониальных народов Востока за национальное освобождение»[359]. При этом он полагал необходимым относиться с особым «тактом» к решению национально-революционных проблем, указывая, что «если… опасно недоразумение между пролетариатом и крестьянством вообще, то оно во сто крат опаснее, когда крестьянство не принадлежит к той национальности, которая [является] господствующей национальностью»[360].

Наиболее систематически Троцкий изложил свои взгляды по вопросам антиколониальных революций в речи, произнесенной на трехлетием юбилее Коммунистического университета трудящихся Востока, 21 апреля 1924 г. Вот что он тогда говорил: «Нет никакого сомнения в том, что если китайской партии Гоминьдан удастся объединить Китай под национально-демократическим режимом, то капиталистическое развитие Китая пойдет вперед семимильными шагами. А это все готовит мобилизацию неисчислимых пролетарских масс, которые будут вырываться из доисторического полуварварского состояния и будут ввергаться в фабричный котел индустрии… Национальное движение на Востоке есть прогрессивный фактор истории. Борьба за независимость Индии — это глубоко прогрессивное движение; номы с вами знаем в то же время, что эта борьба ограничена национально-буржуазными задачами. Борьба за освобождение Китая, идеология Сунь Ятсена — это борьба демократическая, идеология прогрессивная, но буржуазная. Мы стоим за то, чтобы коммунисты поддерживали Гоминьдан в Китае, толкая его вперед. Это необходимо, но здесь есть и опасность национально-демократического перерождения. И так во всех странах Востока, которые являются ареной национальной борьбы за освобождение от колониального рабства… Нужно уметь сочетать восстание индусских крестьян, стачку носильщиков в портах Китая, политическую пропаганду буржуазных демократов Гоминьдана, борьбу корейцев за независимость, буржуазно-демократическое возрождение Турции, хозяйственную и культурно-воспитательную работу в Советских республиках Закавказья, нужно уметь все это идейно и практически связать с работой и борьбой Коммунистического Интернационала в Европе»[361].

В этой связи Троцкий вновь, вслед за Лениным, указал на важность приспособления большевистской теории и политики к конкретным условиям восточных стран, заключив, что там, где капитализм еще развивается, «временная эксплуатация марксизма для целей буржуазно-прогрессивной политики» возможна и неизбежна. В соответствии с этим и продолжая мысль Ленина, он также определил основную задачу молодых восточных коммунистов: «Не только идеи марксизма и ленинизма перевести на язык Китая, Индии, Турции, Кореи», но и «переводить на язык марксизма страдания, страсти, требования и нужды трудящихся масс Востока»[362].

Эти идеи в тот период нашли отражение и в других работах Троцкого, посвященных Востоку[363]. Можно ли их рассматривать всего лишь как дипломатические маневры в отношении других лидеров партии и Коминтерна? Очевидно, нет. Еще более серьезные сомнения в правильности позднейших интерпретаций Троцким соответствующих событий 1922–1926 гг. возникают при чтении его внутрипартийной переписки первой половины 20-х гг., а также неофициальных документов, циркулировавших среди троцкистов.

Один из документов такого рода — письмо Троцкого А. А. Иоффе, исполнявшему обязанности руководителя советской дипломатической миссии в Китае, датированное 20 января 1923 г. Оно представляет собой ответ Троцкого на почти тридцати страничную записку Иоффе, посланную ему из Китая, в которой последний жалуется на «недоверие» к нему со стороны Политбюро и обвиняет руководителей РКП(б) в том, что они связывают его «по рукам и ногам» в его деятельности в Китае[364]. В то время Иоффе совместно с Сунь Ятсеном занимался подготовкой вышеупомянутой «Декларации Сунь Ятсена-Иоффе». Сам он тогда являлся одним из наиболее убежденных сторонников вступления КПК в Гоминьдан. Троцкий, опровергая жалобы Иоффе, подчеркивал: «Вы неправильно оцениваете политику Политбюро в китайском вопросе. Общие Ваши тезисы Политбюро одобрило. Особенно подчеркнута необходимость — при всех и всяких правительственных комбинациях в Китае — продолжать активную работу по поддержке демократической организации Сунь Ятсена и по сочетанию с ней работы китайских коммунистов… Таким образом, в этих основных вопросах ни о каком дезавуировании Вас не было и речи»[365].

Другой документ — корреспонденция Троцкого наркому по иностранным делам Чичерину и Сталину от 2 ноября 1923 г., в которой, в частности, говорится: «Из писем Карахана [полпред РСФСР] видно, что дела Китая продолжают идти из рук вон плохо… Никакой партии и никакой серьезной пропаганды нет. Между тем при бесформенности китайской политической жизни сколько-нибудь организованная и централизованная партия Гоминьдан имела бы решающее значение»[366].

Из неофициальных документов второй половины 1920-х гг. особенно четко характеризует отношение Троцкого к рассматриваемой проблеме его частное письмо Радеку от 26 июня 1926 г. В нем он писал: «Организационное сожительство Гоминьдана и компартии было правильно и прогрессивно для определенной эпохи…»[367].

Еще один важный документ — заметки Троцкого «Китайская компартия и Гоминьдан», сделанные 27 сентября 1926 г., но в то время не опубликованные. В них отмечается: «Участие компартии в Гоминьдане было совершенно правильным для того периода, когда компартия представляла пропагандистское общество, только подготовлявшееся к будущей самостоятельной политической деятельности и стремившееся в то же время участвовать в текущей национально-освободительной борьбе»[368].

Много лет спустя по существу о том же Троцкий писал Г. Айзэксу[369]. В письме, датированном 1 ноября 1937 г., он, например, следующим образом объяснял причины, вызвавшие принятие ИККИ решения, обязывавшего КПК вступить в Гоминьдан, а также излагал свое понимание значения данной политики: «Он [Маринг] выполнял особую миссию и в своей деятельности опирался на мандат, данный Зиновьевым, Радеком и Бухариным, возможно с согласия Сталина… Весь этот эпизод имел место в 1922 г., если я правильно помню. Ленин был болен. Я был полностью изолирован от работы в Коминтерне и впервые увидел Маринга позже, когда он вернулся из Китая…

Вступление само по себе не было преступлением в 1922 г., вероятно не было даже ошибкой, в особенности на юге, если предположить, что в Гоминьдане в то время был ряд рабочих, а молодая коммунистическая партия была слаба и состояла почти полностью из интеллигентов… В этом случае вступление должно было быть эпизодическим шагом к независимости [sic!], напоминавшим до определенной степени Ваше вступление в Социалистическую партию. Вопрос заключается в том, какова была их цель при вступлении и в чем заключалась последующая политика»[370].

Эти архивные материалы свидетельствует, таким образом, о том, что Троцкий не выступал «с самого начала» против присоединения КПК к Гоминьдану. Наоборот, активно поддерживал эту политику. О том же говорит и то обстоятельство, что до сих пор никому из работавших в различных архивах не удалось обнаружить ни одного документа, содержащего хотя бы намек на несогласие Троцкого с китайской политикой Коминтерна, ориентировавшей КПК на вступление в Гоминьдан.

Даже впоследствии, в период 1924–1925 гг., когда ИККИ разрабатывал концепцию «рабоче-крестьянской (многоклассовой) партии», отношение Троцкого к названной политике не изменилось. Вот что он писал по этому поводу в письме Айзэксу от 29 ноября 1937 г.: «Вы впервые упоминаете об отношении левой оппозиции к китайскому вопросу. Для Вашего сведения необходимо сказать следующее: в период 24 и 25 гг. китайский вопрос решался по каналам Коминтерна путем личного соглашения между Сталиным и Зиновьевым. С Политбюро никогда не консультировались. Политика Бородина никогда даже не упоминалась на Политбюро. Это было прерогативой Коминтерна, в действительности Сталина-Зиновьева. Только эпизодически мог я вмешиваться в этот вопрос, например, когда голосовал в Политбюро против принятия Гоминьдана в Коминтерн в качестве симпатизирующей партии. Только в 26 г. после конфликта между Зиновьевым и Сталиным секреты один за другим начали раскрываться. Но Зиновьев сам был связан своей прежней политикой, и нашим первым открытым заявлениям предшествовала серия внутренних дискуссий в левой оппозиции [sic!]. Это объясняет огромную задержку в открытой борьбе по китайскому вопросу»[371].

Анализ эпизодических выступлений Троцкого по вопросам Китая, имевших место в 1924–1925 гг., подтверждает эти слова[372]. Из этих выступлений также видно, что в те годы во всем, что касалось Китая, Троцкий ограничивался лишь общими фразами относительно важности национально-освободительного движения в этой стране и о необходимости союза между пролетариатом передовых стран и китайской демократией. Это было характерно и для его открытых выступлений зимы — весны 1926 г.[373] Трудно не согласиться с Дойчером, который, говоря об этом периоде жизни Троцкого, отмечал, что последний уделял в то время КПК «гораздо меньше внимания и придавал ей гораздо меньше веса, чем коммунистической политике в Британии или даже в Польше»[374]. И дело здесь было даже не в том, что его фактически отстранили от участия в формировании коминтерновской политики в Китае. Он сам, по существу, занял позицию невмешательства, которая к тому же носила благожелательный характер. Даже оставаясь не посвященным в детали китайской политики ИККИ, он мог следить и следил с интересом за развитием событий в этой стране, с симпатией относясь к национально-революционному движению. Его выступление против приема Гоминьдана в Коминтерн в феврале 1926 г. выглядит не более чем эпизод. Никакой критики коминтерновской концепции «многоклассовых» партий он в тот период не допускал.

И это несмотря на то, что в конце концов в январе – марте 1926 г. он оказался втянутым в активное обсуждение китайских проблем. Правда, это были вопросы не коммунистического движения, а Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД), резко обострившиеся в то время. Эта дорога, проходящая по территории Северной Маньчжурии, была построена российскими предпринимателями на основании договора, заключенного в 1896 г. между правительствами царской России и Китая. По соглашениям, подписанным между СССР и Китаем 31 мая 1924 г. и между представителями Советского Союза и фактическим хозяином Маньчжурии маршалом Чжан Цзолинем 20 сентября того же года, эта дорога 3 октября 1924 г. перешла под совместное управление СССР и Китая. В начале 1926 г. чжанцзолиневцы совершили ряд вооруженных провокаций в районе КВЖД, сопровождавшихся насильственными действиями против советских работников дороги. Ситуация на КВЖД была подвергнута тщательному анализу в Политбюро, принявшем ряд мер, направленных на мирное разрешение конфликта. Наибольшую роль среди членов Политбюро в урегулировании инцидента сыграл Троцкий: большая часть именно его предложений, сочетавших решительное давление на Чжан Цзолиня по каналам НКИД с наказанием отдельных советских работников КВЖД, замеченных в великодержавном отношении к китайцам[375], легла в основу итогового решения Политбюро от 18 марта 1926 г.[376] Политбюро не приняло только одно предложение Троцкого, заключавшееся в том, чтобы сделать официальное заявление о «постоянной готовности» СССР «передать ж[елезную] д[орогу] народному правительству Китая»[377].

Сняв на время острую напряженность в районе КВЖД, Политбюро этим не ограничилось. 18 же марта 1926 г. оно приняло решение об образовании специальной комиссии, которая должна была разработать долгосрочную программу советской внешней политики на Дальнем Востоке, главным образом в отношении Китая и Японии[378]. Ее членами были утверждены Чичерин, Ворошилов и Дзержинский[379], председателем — Троцкий.

Работа комиссии проходила в два этапа. К 22 марта был подготовлен черновой набросок решений по вопросам советской политики в отношении Японии и Маньчжурии, затем, к 24 марта, — проект тезисов об отношениях с собственно Китаем. Главным автором обоих документов был Троцкий[380]. Комиссия свела их воедино и 24 марта утвердила окончательный текст резолюции, который Троцкий на следующий день представил в Политбюро[381]. Основное содержание резолюции, озаглавленной «Вопросы нашей политики в отношении Китая и Японии», сводилось к определению важнейших приоритетов советской дипломатии в дальневосточном регионе. При этом выделялись два узловых момента: ориентация советской внешней политики на обеспечение максимально благоприятных условий для развития революционного движения в Китае и усиление дипломатической активности, направленной на укрепление мирных, взаимовыгодных отношений СССР с Японией, Маньчжурией и Китаем. Характеризуя первое направление, авторы документа, в частности, подчеркивали необходимость вести дело к тому, чтобы способствовать созданию такой обстановки в Китае, которая стимулировала бы вовлечение в революцию крестьянства и обеспечивала бы руководство революционным движением со стороны «пролетарских организаций». Что же касается тех мер, которые должна была предпринять советская дипломатия для улучшения отношений с Маньчжурией и Японией, то практически все они касались проблемы КВЖД: комиссия, по существу, повторила предложения Троцкого, уже одобренные Политбюро 18 марта. В резолюции, кроме того, содержались некоторые рекомендации в адрес Гоминьдана и КПК, носившие тактический характер, — улучшить отношения с Японией, играть на политических противоречиях между Японией и Англией и установить модус вивенди с Францией.

25 марта 1926 г. Политбюро в основном утвердило те предложения комиссии, которые касались внешней политики СССР в отношении Маньчжурии и Японии[382], а 1 апреля — весь проект, внеся в него отдельные поправки и дополнения[383]. Наиболее серьезными из них помимо уже упоминавшейся поправки Сталина о необходимости концентрации усилий гоминьдановского правительства на внутреннем укреплении гуандунской базы и отказе от планов Северного похода были предложение Центральному исполкому Гоминьдана всемерно усилить работу в Национально-революционной армии, а также решение развить энергичную политическую кампанию в Китае, Англии и других странах против выдвинутого к тому времени консервативными кругами Китая требования о высылке из Китая Карахана — чрезвычайного и полномочного представителя СССР[384].

В отличие от большинства членов Политбюро Троцкий, похоже, не считал военную экспедицию гоминьдановской армии против северных милитаристов опасной для дела китайской революции; по крайней мере еще 18 марта, готовясь к заседанию Политбюро, состоявшемуся в тот день, он обдумывал «стратегически-политический план (продвижение Гоминьдана на север)»[385]. Что же касается вопроса о Карахане, то он полагал возможным пойти на уступки китайской стороне, сделав своеобразную рокировку: Карахана отправить представителем СССР в Японию, на место В. Л. Коппа, а последнего перевести в Пекин[386].

Тезис об усилении работы в армии разногласий не вызывал. Внеся утвержденные исправления в текст резолюции, Троцкий 3 апреля 1926 г. отправил окончательный документ в Политбюро[387].

Разногласия с большинством руководства носили все же пока не принципиальный характер. Троцкий еще не чувствовал, что китайская политика Сталина все дальше отходила от ленинского изначального курса. Только тогда, когда он осознал, что «пропасть между буржуазией и пролетариатом в Китае стала стремительно расширяться», а Политбюро ЦК ВКП(б) отказывалось принять меры, чтобы дистанцировать китайских коммунистов от Гоминьдана, только тогда он начал переосмысливать коминтерновскую тактику в Китае. Именно его предложение о необходимости выхода из ГМД после «переворота» Чан Кайши, прозвучавшее во второй половине апреля 1926 г., спровоцировало раскол.