Всю жизнь я жаждал творить с нуля, создавать совершенные миры картин: портреты, где свет сражается с тенью так самоотверженно, что чем дольше смотришь, тем больше открываешь деталей и убеждаешься – глаза следят за тобой; колдовские сады, где черно-алые розы хочется сорвать и, только протянув руку, вспоминаешь, что это лишь картина; дворцы морских царей, полные золота, изумрудов и жемчужин, – подойди слишком близко, и захлебнешься в бесконечном океане. Но всякий раз, стоило мне взять в руки краски и кисти, получалось только повторять – те же мазки, те же цвета, те же сюжеты, те же линии. Чем больше яда я подмешивал в свои краски – с юности понял, что это делает мои копии прекрасней, – тем лучше у меня выходило подражать даже признанным мастерам, что уж говорить о юных художниках, уже мечтающих запомниться всему миру – для этого просто надо умереть молодыми, на пике славы; прослыть непризнанными гениями.
Умирать я не планировал, но… я завидовал им. Всем, от мала до велика, страшной черной завистью, от которой, говорила матушка, почернели мои волосы и поблекли глаза, скулы сделались хищными, а ногти на ногах – почти звериными; другие же твердили, что я расту, мужаю, и с каждым новым годом прожитой, казалось тогда, тщетно жизни, я убеждался: выход есть. Могут же жалкие сифилитики получать удовольствие в постели. Так почему я должен страдать? Почему должен терпеть свору юных заносчивых художников, понимать, что я в сто крат лучше их, и все равно завидовать, завидовать, завидовать до чернеющих пальцев, до слюны на губах!
Но скоро вся эта свора, как мухи над гниющим трупом – где же они сейчас когда я гнию больше всего почему не слетаются ко мне и не одаривают своими талантами скорее скорее я жажду высосать из вас все до последней капли, – стала кружиться подле меня: коллекционер, верещали они, у вас чудесный вкус, купите мою картину, это будет большой честью! А имели в виду – мне не на что жить, слишком долго я грезил о кормящих рот и набивающих кошелек мечтах, помогите, я нарисую для вас что угодно! И я милостиво покупал – за хорошую цену, а потом запирался в комнате с большими окнами – матушка давно умерла, особняк был только моим и Софи, моей дорогой предательницы предательницы предательницы жены, и копировал, повторял мазок за мазком, пробуя все новые яды. Вывешивал готовые полотна на стенах особняка, выдавая за оригиналы, и гости твердили: «Ах, как прелестно!» – да только все отмечали тусклый взгляд портретов и гибельную зелень пейзажей, каждому второму казалось, что картины высасывают из них силы. Тогда гости спешили удалиться. Иные художники узнавали о моем маленьком увлечении, просили разговора один на один, скандалили, требовали компенсаций и кончали плохо, с бледными лицами и раздутыми животами: от яда или бледного металла – к чему миру носить красных от гордыни индюков? Софи, моя милая Софи, которую я полюбил не за деньги и не за милое личико, а за ее умение творить прекрасное, полушепотом возражала: в чем-то они правы. Как я мог не начать завидовать ей? Думал, она излечит меня; думал, ее умение общаться с самим искусством – целебная мазь для моей покрытой язвами неудач души. Думал – я смогу питаться ее талантом, как паразит: он был столь велик, что, целуя Софи, я чувствовал сладость на губах. Но…
Не помню, где я впервые услышал о колдовстве: был ли то разговор двух пьянчуг, или это спорили философы, а может, ниспосланные мне темные духи? Помню только: в тот день обошел все книжные лавки Венеции – был даже у старого Исфахняна предателя предателя предателя еще одного предателя моей абсолютной власти морской – и купил все, что сумел найти; еще больше заказал и получил в ближайшие недели. Ночами вместо того, чтобы греть нежное тело Софи – почему оно не гнило как теперь гниет мое ведь она это заслужила предательница предательница предательница – читал, пока не засыпал прямо над книгами, а на следующий день продолжал, и так от рассвета до заката; закутавшись в бесформенный балахон, я ходил по самым темным местам и выведывал, вынюхивал все о колдовстве и творцах заклинаний. Тогда-то и узнал о татуировке – змея с головой льва. Тогда-то и сделал ее, стерпев боль. Тогда-то и почувствовал нечто новое: будто кровь забурлила с иной силой, будто мир заговорил со мной иными словами – и после долгих лет молчания я наконец смог отвечать.
Софи ничего не сказала тогда. Зато сказала потом. Сказала и обрекла себя так ей и нужно нет Софи помоги хотя бы ты раз наша дочь бросила меня и не сделала мою жизнь совершенной послушай вернись ко мне из мира загробного заклинаю!
Я стал лучше повторять. Но так и не научился творить – не видя образца, ронял кисти. Пальцы не слушались. Зато голос мой стал звучней, властней; я научился маленьким заклинаниям и, штудируя те же книги по второму кругу – татуировка в эти моменты жгла, – наконец-то понял суть написанного, больше не спрятанную за аллегориями алхимических свадеб. Нет глупец как ты не понимаешь теперь что ничего так и не постиг что вся правда оказалась ложью и ты сам водил себя за нос ты стареющий бездетный творец ты я ты я ты я…
Помню, как убил ее, мою милую жену, мою Софи – без всякого сожаления, потому что она, разгневанная моими черными увлечениями, сказала: «Раз за столько лет не обрел дар, то никогда и не обретешь». Почему она не подумала о последствиях? Ее тело долго летело с высокой лестницы; внизу, казалось, хрустнули позвонки – стеклянные глаза смотрели в водный потолок, а ртутное сердце – у всех моих алхимических игрушек они ртутные ненастоящие бьются так как нужно мне как я захочу а иначе лопаются и отравляют все вокруг, – не просто остановилось, разбилось. Где-то в комнате плакала наша дочь. Софи. Правильная Софи. Софи, которую я хотел слепить подобно голему, вложить в ее глиняные уста волшебную табличку с нужными словами и использовать во имя собственного совершенства. Софи, которая унаследовала твой талант, – я чуял; пусть он никогда и не раскрылся бы, я мог питаться им, пока она рядом, всю долгую жизнь – не сомневался, что проживу достаточно, а если удастся найти философский эликсир, то… Но я понимал, что она вырастет, влюбится, и ее ртутное сердечко станет мне неподвластно, она сбежит, и я останусь совсем один без таланта без дочери без колдовства без всего из-за тебя предательница предательница предательница. Уже тогда понял: есть единственный выбор. Сыграть выгодную свадьбу – но как подобрать послушного жениха? Ответ очевиден – сделать собственными руками из ртути и глины с примесями металлов. Выдать за сироту. И он не пустит ее за стены особняка, на все желания жить отдельно примется цокать и качать головой, а пары́, рождаемые биением его ядовитого алхимического сердца, постепенно отравят мою Софи, сделают послушной, и тогда краски в моих руках станут подобны солнечному и лунному свету в руках Господа…
Я придумал все это в день смерти жены, а потом сжег все ее картины ах, как красиво горели зеленые луга и алые маки, единороги и грифоны, портреты случайных прохожих и ее подруг; сладок был дым как хочется задохнуться от него теперь в блаженстве победителя.
Разве грешно мечтать научиться творить? Занять место бога в мире искусства, как делают десятки других, но как не можешь, несмотря на все жертвы, ты? Ты жалкий немощный лишенный мужской силы недотворец над которым потешается весь мир ночами ты слышишь как они распахивают окна смеются и видят тебя обнаженного с обвисшей кожей ха-ха как смешно синьор ха-ха просто уморительно до чего вы жалки.
Я все спланировал. Алхимия, искусство, любовь – все должно было смешаться в единой чаше. Эликсир, свадьба, мои яды, кисти и краски. Я готов был пробовать все. И я пробовал. Я верил, что какие-то элементы жизни нарушены, а потому подгонял каждый миг чужих жизней в форму собственной картины мира: эликсир, свадьба, яды, я мог быть вечным творцом, заклинателем Востока и Запада, хозяином богатого наследства и послушной куклы-дочери… А теперь… теперь… теперь…
Теперь мои слуги умирают один за другим и сам я кажется скоро иссохну окончательно татуировка покрылась язвами они лопаются и гной течет по моему телу он течет из глаз и изо рта в него превратились все мои краски и гниют ухмыляясь картины каждая из сотни даже те что нарисованы не мной; иные из них слишком много терпели мой взгляд и вот наконец сдались когда сдался я хотя я не сдался нет нет нет я еще пытаюсь колдовать пытаюсь наказать всех предателей хоть татуировки больше и не видно хоть все мои верные слуги умирают и я слышу как трескаются их сердца как же это больно больно больно все вокруг предатели предатели предатели я гнию изнутри и снаружи я не хочу ни есть ни пить я сижу на полу своего особняка там где меня оставил мерзкий Валентино и мечтаю добыть книгу сокровенного знания; быть может в нем мое спасение быть может плут Валентин действительно исполнит данное обещание хотя нет зачем я обманываю себя зачем говорю все это кому говорю все это…
Я побежденный творец я никчемный творец но яд моих слов моих перстней и моего тела все еще способен усилить всякое проклятие и я проклинаю вас моя Софи и мерзкий Валентино проклиная вас до десятого колена я заставляю вас страдать в созданной мной тюрьме из плоти столь похожей на краски так быстро выцветающие да да да я проклинаю вас предателей не чтущих своего творца не чтущих творца искусства творца заклинаний и буду проклинать вас до тех пор пока не испущу дух не испущу дух не испущу дух.
Нет нет нет до тех пор пока не найду силы сжать иссохшие руки с отросшими черными ногтями и лопнуть ваши бьющиеся в унисон ртутные сердца не подвластные мне а значит не подвластные более никому.