Паром работал до восьми. Последний рейс на противоположный берег, через двадцать минут – последнее возвращение. Как всегда, нашлись опоздавшие-недовольные. Высокая женщина в панамке не по возрасту – сняла с дочери – хлопнула дверью машины и поперла на паромщиков:

– Неужели сложно еще раз проплыть?

«Не проплыть, а пройти», – мысленно поправил Михаил.

– Расписание-то видите? – спокойно спросил его коллега, Илюха. – В восемь ноль-ноль последний рейс. Сейчас сколько?

– Сейчас я опаздываю к брату на юбилей! – взвизгнула женщина. Панамка съехала набок.

Муж ее сидел в машине, наблюдал за происходящим и, судя по скучающему виду, вмешиваться не собирался. Ему словно было все равно, попадут они к брату, не попадут, поднимут тост за его здоровье, не поднимут.

– Дак что ж вы не подумали? Приехали бы на двадцать минут раньше, и никаких проблем – успели бы и на юбилей, и в баню, и еще в тыщу мест.

Михаил говорил, а сам проверял, надежно ли пришвартован паром, крепко ли привязан, не возьмет ли над ним верх течение Шексны. Здесь важно не торопиться, не отвлекаться, но женщина нависла над паромщиками, накрыла тенью, зудела и зудела, зудела и зудела.

– Мне нужно в Липин Бор! Меня там ждут!

– И нас дома ждут! – ответил Илюха.

– Вы можете вокруг, – предложил Михаил. – Через Кириллов.

– Это на два часа дольше! – крикнула женщина. – Это я под конец банкета заявлюсь!

Муж не выдержал, высунулся в окно:

– Кать, поехали уже!

– Нет, ты понимаешь, – Катя стояла между паромом и машиной, размахивала длинными руками, взбивая бестолково воздух. – Им сложно еще один рейс сделать, услужить добрым людям.

– Не положено, – сказал Михаил, вставая перед паромом. Он все закончил, но боялся, что женщина прикажет своему безвольному мужу ехать прямо на палубу, будет потом кричать оттуда, чтоб везли ее на другой берег, а не то останется тут. – Мы вам услужим, а нам потом начальство по шапке.

– «Не положено»! – передразнила женщина.

– Кать, поехали! – повторил муж.

Недовольная женщина скинула наконец дурацкую панамку, прыгнула в машину. Взревел мотор, поднялась пыль. Дребезжа и посвистывая, старый «жигуль» увез Катю к брату на юбилей.

Михаил закрыл глаза, ожидая, пока посторонние звуки стихнут. Настала тишина – лишь перешептывание речных вод, отдаленные крики птиц, шорох прибрежных трав и ворчание Илюхи в сторожке. Хо-ро-шо. Михаил любил этот момент, когда паромная жизнь останавливалась. Оставалось лишь накормить Тузика, паромного пса, что сегодня вел себя подозрительно скромно, ни разу не высунувшись из будки, – жара, закинуть в рюкзак банку из-под съеденного супа, переодеться и домой.

Михаил выкатил из-за угла старенькую «Викторию», махнул Илюхе, прыгнул на велосипед и напрямки помчался по проложенной через луг тропинке к жене и дочери.

Но сначала – Васька.

Васька ждал Михаила посреди тропы через лес, по которой паромщик каждый день возвращался с работы. Здесь Михаил слезал с велосипеда и шел пешком, потому что по расчерченной еловыми корнями дорожке ехать невозможно – трясло так, что ладони отбивало.

Васька знал, что встречать соседа у парома нельзя – там будут над ним насмехаться. Остальные паромщики из других деревень Ваську не знают, но будто чуют, что на него можно и матом, и прогнать, и собаку науськать шутки ради. Михаил не будет в этом участвовать, но и заступаться не станет. Если же ждать на опушке, то до Заболотья всего ничего – пять минут и разошлись. Ваське же хотелось подольше побыть с Михаилом, пройти рядом: «Вот мы вдвоем. Я и сосед, идем, мы, мы, я и сосед, вдвоем, мы, мы».

Васька встречал Михаила с работы чуть ли не каждый день. Паромщик не гнал его, разве что иногда. Михаил был единственным, кто не смеялся над Васькой, не обзывал. Мог даже перекинуться с ним парой слов, спросить, как дела, выслушать ответ, кивнуть. А Ваське большего и не надо. Он привязался к Михаилу, потому что ему очень нужно быть хоть к кому-то привязанным, как собаке.

Никто не любил Ваську. И он в ответ никого не любил.

К деревенским дурачкам всегда относились снисходительно, подшучивали, но не обижали. Но Васька не совсем дурачок, он просто странный: болтливый, прямой – нес ерунду не думая. В Заболотье говорили: «Что у дурака на уме, то у Васьки на языке». За необдуманные слова ему не раз доставалось: то водой обольют, а то и, хоть и редко, кулаком по лицу.

Кличка Помело привязалась к Ваське глупо, но сразу и накрепко. Ему было четырнадцать, когда он пристал к баб Дуне, что шла в магазин за «Чайным» печеньем.

– Слыхали, хлеб теперь варгают из голубей? – выскочил он перед ней на тропинку. – А молоко теперь только верблюжье. И пряники не грабастайте, их все хают – в них мышиные хвосты.

Баб Дуня хохотнула:

– Мели, Емеля, твоя неделя!

Васька не останавливался:

– Вы обумляете, что вместо сахара теперь соль скидают? А вместо соли – песок из реки.

В магазин за баб Дуней зашел, там продолжил:

– В конфетах шоколадных – яд. Вместо водки воду ливают из колодца. Там уже и воды не осталось, так что водка скоро ссякнется.

Баб Дуня устала от Васьки, махнула на него рукой, будто назойливую муху отгоняя, на весь магазин крикнула:

– Ну и помело же ты!

Все, кто был в магазине, засмеялись. Нинка Петрова по прилавку ладонью шлепнула:

– И впрямь помело!

Так и разнеслось по Заболотью, так и пошло: Васька-Помело, помело этот наш Васька.

Васькина мама, Валентина Ивановна, так расстроилась из-за этой клички, что неделю с кровати не вставала, все стонала и компрессы холодные на голову себе клала.

Она еще в четыре Васькиных года поняла, что с сыном что-то не так: слишком шумный, слишком говорливый, слишком его много. Он заполнял собой весь дом, каждый угол гудел от него, стекла в окнах звенели от его криков. Едва просыпаясь, Васька начинал говорить-говорить-говорить без конца, умолкал лишь во сне. И то в дремоте бормотал бессвязное, неразборчивое.

Васька не разделял своих и чужих. Нет, он знал – это мама, это папа, но мог оставить их, уйти за незнакомой женщиной или мужчиной, которые ему понравились. Улыбнулись, например. Он мог рассказать все, что происходило у них дома, первому встречному: «А мама сегодня папу дураком охаяла. А папа маме чуть по голове не торнул, но она не мешкала и вышаркнулась из дому. А у нас курица окочурилась, но мама не разрешила ее похоронить и сварганила из нее суп». Поначалу это казалось смешным, можно было отмахнуться, пошутить про детские фантазии, но к семи Васькиным годам выросло в проблему. Мальчик уже большой – не отшутишься, что не понимает что говорит. Разве приятно, когда вся деревня знает, что ты поругалась с мужем и заперла его в туалете, пока он не извинился?

С детьми у Васьки тоже не получалось дружить, из-за этого Валентина Ивановна переживала больше всего. «Пусть взрослые не принимают, но сверстники-то должны понять», – думала она, но сверстники сторонились мальчика. Он лез со своими правилами во все игры, даже в те, в которые его не звали, кричал на тех, кто его не слушал. Дети избегали Ваську, но он доставал их везде. Врывался с криками:

– Ага! Вот вы где сгоношились! Будем с вами в жмурки играть!

В жмурки, догонялки, вышибалы и даже прятки Васька играл грубо, не понимая, что причиняет другим боль. Мог схватить – силы у него было побольше, чем у некоторых взрослых, мог разбежаться и толкнуть, мог специально врезаться кому-нибудь в лоб, заявив, что они теперь бараны.

Валентина Ивановна считала себя виноватой в том, что Васька такой. Это она не сумела родить его нормально, не тужилась как следует, не дышала, как того требовала акушерка. Врачам пришлось тащить ребенка щипцами, вот и повредили ему что-то в голове. Можно было бы поехать в Вологду, показать специалистам, узнать, что с Васькой, но Валентина Ивановна боялась: вдруг ей скажут, что у сына страшная, неизлечимая болезнь. И как потом с этим жить? А так у нее оставалась надежда, что все рассосется, перемелется, мальчик вырастет и успокоится, станет нормальным, как все.

Когда у Васькиного отца остановилось сердце – инфаркт, врачи из Белозерска не успели приехать, – Валентина Ивановна стала еще больше бояться за сына, ведь когда-то умрет и она, как тогда Васька останется один? Некому будет его защитить. Некому крикнуть Васькиному обидчику: «А ну отойди от него!» Некому сходить и разобраться, кто сыночку по лицу двинул. Ваську и сейчас-то обижают, а как не станет Валентины Ивановны, и вовсе зашибут.

Но не зашибли.

С годами Васька успокоился, стал не таким крикливым, не таким громким – почти так, как представляла Валентина Ивановна. Но доверчивость и говорливость остались с ним. По привычке приставал со своей болтовней ко всем, по привычке же от него отмахивались, но по морде били реже.

То, что Заболотье отторгает его, Васька понял лишь после смерти матери. До того не замечал, не чувствовал, что не пришелся ни ко двору, ни к улице. Без Валентины Ивановны все чаще, все смелее стали звать его Помело, но он не обижался: ведь он и впрямь любил наговорить всякого, перенести историю из одной деревни в другую, по дороге растерять наполовину, заполнить своим или приплести чужое, рассказать сбивчиво, быстро, чтоб успеть. А люди насмехались: «Ну Помело!» Отворачивались, а Ваське поговорить хотелось, сесть вон хотя бы на крылечко, на закат посмотреть и обсудить урожай картошки, пропавшую корову, соседских детей – что угодно. Деревенские же сами разговоров не заводили и от Васькиных отмахивались: «Иди уже домой, Помело!»

Васька грустил, шел искать новые истории, подслушивать, собирать слухи и сплетни, рассовывать их по карманам, нес обратно людям, но в ответ получал одно: «Помело ты, Помело, иди отсюда».

Васька сел на кочку – чуть мокрая, вытянул ноги, сорвал сухую травинку, сунул меж зубов. Щурясь, посмотрел на небо: Михаил должен вот-вот пройти. Часов Васька не носил, умел определять время и без них – по солнцу, по ветру, по звездам и луне, по тому, как поют птицы, по ему только известным признакам. Знал точно-точно – до минуты.

Пять. Четыре. Три. Два. Один.

– Ты опять тут?

Васька вздрогнул от голоса Михаила, хотя и знал, что услышит его, и услышит именно сейчас. Он вскочил, шагнул навстречу паромщику, протянул было руку, но спешно сунул в карман – знает, что не пожмет.

– Давай сегодня молча, – сказал Михаил, обходя Ваську. – Я устал.

Михаил всегда так говорил. Васька никогда не слушался.

Он подождал, пока паромщик отойдет на пару шагов, и побрел за ним. Хотел бы идти рядом, помочь везти велосипед, но узкая лесная тропинка не позволяла, да и сам Михаил был против. Против идти плечом к плечу. Против давать Ваське велосипед. Помело смотрел на широкую сутулую спину Михаила, его усталую походку – другой бы приободрил паромщика или действительно помолчал, дал отдохнуть человеку, но Васька не умел этого, не понимал, что кстати, а что – нет.

Все, что он умел, – болтать.

– А у Шишкиных совсем дом согнил и рухнул, – чуть ли не крикнул Васька.

Михаил ничего не ответил.

– Уток, бают, в этом году будет горазно, – сказал Помело тише.

Михаил даже головы не повернул.

– Вот я че кумекаю, – Васька набрал побольше воздуха и затараторил: – У нас в Заболотье ить только старики скоро останутся. И дачники. Все уежжают, уежжают, дома оставля-ають, обратно не ворочаются. Вся Полевая уже – старики одни. Митяю, обоим Любушкиным, баб Ане вообще под сто уж. Уж окочурятся скоро. Теть Вера эта ваша чуть моложе, но тоже долго не потянет. Она страдальная вся. Это потом вот так поживем-поживем и останемся в деревне только кто? Митрошниковы, мамка с сыном ееным, Вовкой, с вашей Аленой который вошкается, я, да ты с Аленой и Иркой. Прикинь как?

Иркой никто жену Михаила не называл. Даже он сам.

Васька не умолкал:

– Это че? Три дома, получается? Это как семья, получается. Я только не скумекаю, ты меня моложе или как? По-моему, я на пять лет младше. И Ирки твоей младше. Или не на пять – на больше. Не скумекаю. Это получается что? Я с Аленкой останусь твоей, когда вы с Иркой окочуритесь. Но ты не трясись, я за ней снаблюдаю. Вовке этому торкать ее не дам. Я его вообще к ней не подближу, если хочешь знать.

Михаил остановился. Повернулся к Ваське так резко, что тот упал.

– Ну ек-макарек, – сказал Васька, пытаясь подняться. – Дай руку.

Михаил навис над ним, сжав кулаки так, что костяшки пальцев побелели. Широкой тенью накрыл Ваську. Дышал тяжело и громко.

– Не смей так говорить!

Слова Михаила полетели на Ваську камнями, пытались пришибить. Но Помело увернулся:

– Как?

Михаил еще больше навис над ним. Того и гляди не удержится, упадет, придавит Ваську к земле, превратит в лепешку.

– Не смей так говорить про мою семью.

– А что не так? – Васька отполз, встал, вышел из тени Михаила, отбежал на безопасное расстояние. – Все мы смертные. Кто-то раньше окочурится, кто-то позже. Это жизнь. Или смерть. Что с себя стрясать это?

– Так и вдарил бы тебе! – выдохнул Михаил. – Так и вдарил бы.

Сжал кулаки, расслабил. Развернулся, пошел быстрее от Васьки. Разозлили слова его, растревожили. По больному, по свежему, по зудящему прошелся Помело. Ваське же не понять, что не так. Он думает, что правду сказал. А на нее, как известно, не обижаются.

Васька побежал за Михаилом – нельзя от него отставать, и без конца спрашивал:

– Что не так? Что не так? Что не так?

Он знал, что Михаил его не ударит, только грозит, потому и не боялся донимать паромщика.

– Что не так?

Спугнул сойку, та перелетела с куста на ель, зашлась противным криком. Васька шикнул на нее:

– Ну пшла! Будет тут баламошить!

Сойка только громче раскричалась – совсем людей не боится, а Ваську и тем более. Голос у нее неприятный от возмущения: дребезжит, скрипит на весь лес. Показалось Ваське, что птица его ругает, обзывает: «По-мме-лло, по-мме-лло, по-мме-лло». Сойки умеют за людьми повторять, вот и наслушалась у деревенских, вот и подхватила. Васька от какой-то пичуги такого не потерпит! Шагнул к елке, махнул руками, а сойка и не испугалась даже, взлетела повыше и ну опять трещать: «По-мме-лло! По-мме-лло!» Громко. Невыносимо. Васька плюнул на нее – еще поквитаемся, и за Михаилом побежал, тот далеко вперед ушел.

Догнал и опять за свое:

– Что не так? Что не так? Что не так?

Михаил молчал. Мотал головой в попытке отделаться от Васьки, вытряхнуть из ушей его слова. Уже у дома сказал:

– Давай, Вась, иди к себе.

Но Васька опять не послушал, встал за забором, следил за Михаилом. Он так почти всегда делал: провожал паромщика до самого дома, потом взглядом до двери, стоял, глазел – вдруг пригласят? Ни разу не пригласили. Даже если ягоды приносил, и те через забор принимали.

Паромщик подошел к хлипкому навесу во дворе – четыре столба и доски под клеенкой вместо крыши, – оглянулся, увидел, что Васька все еще рядом.

– Иди, говорят тебе.

Михаил был недоволен, нахмурился, уставился на Ваську. А тот знал, что скрывает что-то паромщик под навесом, держит нечто интересное в тайне: не раз Михаил туда ходил. Васька все видел, Васька все замечал. Васька – не дурак.

– Дак идешь? – гаркнул паромщик так громко, что Помело вздрогнул.

«Ничего, – думал Васька, спиной отходя от дома паромщика. – Я вызнаю, что он там хоронит». Васька запомнил, в какую сторону навеса тот ходит – правый край, ближе к забору. Там, там Михаила тайна. Он еще узнает.