2024 год, лес возле заброшенной деревни

Лена вышла из «Мазды». Подняв телефон повыше, стала бродить от дерева к дереву, выискивая, где сигнал получше.

– Поймала! – крикнула она Юле.

Юля вся в слезах подбежала к подруге, дрожащими руками достала свой телефон из кармана.

– И у меня ловит. Кому первому будем звонить? МЧС? Девять-один-один? Кому?

Юля перенервничала, не могла собраться – плохое качество, особенно когда кто-то потерялся. Лена мрачно глянула на подругу:

– Попробуй девять-один-один, а я… У меня другой важный звонок.

Подруги стояли по разные стороны высокой сосны. Сигнал на «Хуавее» Юли то пропадал, то появлялся, крохотная черточка индикатора связи издевательски мигала. Звонок в службу спасения не проходил. Девушка чертыхалась, пыталась зацепиться за нижний сук дерева и залезть повыше. Не получалось – ладони о кору расцарапала. Дула на них и вновь пыталась звонить.

Телефон Лены ловил чуть лучше, стабильно показывал одно деление, но долгожданные гудки на том конце не раздавались. Долгая-долгая тишина, а потом сброс. Лена уже отчаялась, когда наконец услышала знакомое:

– Алло.

– Пап, мы заблудились. Кажется, нам нужна твоя помощь.

Через час девушки услышали рычание двигателя, а вскоре увидели темно-синий «УАЗ», который мчался по лесной дороге прямо к ним.

До этого Юля успела попилить подругу, говоря:

– У нас был один звонок. Всего один звонок. Один всего шанс. И ты позвонила кому? Папе! Не МЧС, не службе спасения, ни даже в «Лизу Алерт» или какую другую поисковую группу. Папе! Ты вообще нормальная?

Юля искусала ногти в кровь. Оторвала зубами плотный гель-лак, а потом обгрызла остатки. Ругаясь на Лену, она пыталась зацепиться хоть за что-то, но грызть уже было нечего. Лена была спокойна настолько, насколько позволяла ситуация. Она несколько раз звала Митю и Даню, сигналила на весь лес. На Юлины претензии отвечала, что знает, что делает.

– Если папа парней не найдет, то никто не найдет.

Из «УАЗа» выпрыгнул крепкий высокий мужчина в сапогах-бродах и теплой не по погоде куртке. Он закурил и окинул взглядом лес, заросшую дорогу, девушек, красную «Мазду».

– Да-а-а, – протянул он. – Надо ж как все заросло! А всего-то лет десять прошло. Вот что значит – люди оставили место. Был лесок, сосенки с меня ростом, а теперь вон какая чащоба вымахала.

– Это ты еще деревню не видел, – сказала Лена.

Мужчина затушил сигарету, присыпал ее дорожным песком, шагнул к девушке и обнял:

– Привет, Ален.

Лена скривила лицо:

– Па-а-ап, ну я же просила не называть меня так.

– Да помню я, помню, – улыбнулся Михаил. – Слушай, ну, здесь как будто бы самое место обратно в Алену превратиться. Возвращение к истокам, считай. Че это тебя сюда потянуло? Мама очень удивилась, когда я ей сказал, куда за тобой еду.

Лена буркнула: «Не знаю» – и вывернулась из объятий.

– Подожди, – вытаращила глаза Юля. – Тебя на самом деле Алена зовут?

– Лена, Алена – одно и то же, – отмахнулась подруга.

– Не-е-ет, – покачала головой Юля. – Ни фига не одно и то же. Это вообще разные имена.

Лена закатила глаза.

– И ты здесь родилась? – не успокаивалась Юля. – В этой деревне? В этом Заболотье? Офигеть. И мы здесь заблудились.

– Ну, по факту, мы-то с тобой не заблудились, – заметила Лена.

– Так, девчонки, вы тут без меня разберетесь, заблудились или нет, а я парней пойду искать. Фотки покажете, а то вдруг не тех найду? – Михаил посмеялся. – От машины ни на шаг. Поняли? Не хватало действительно и вас еще искать.

– А! – догадалась Юля. – Вы, как бывший житель Заболотья, знаете местность? Отлично. Только в одиночку их искать глупо. Вам не кажется? Может, все же лучше дозвониться в МЧС? Они могут вертолеты, например, прислать.

– Пока мы ждем этих их вертолетов, парни умрут от голода, – сказал Михаил. – Ничего пока не предпринимайте. Просто ждите.

Он чмокнул Лену в макушку, закурил и направился в сторону Заболотья.

– Слушай, а че ты тогда не знаешь тут ничего? Выросла же, – спросила Юля у Лены.

– Да я маленькая была, когда мы отсюда уехали, – пожала та плечами. – Наверное, если бы дома уцелели, что-то вспомнила бы, а так не – плохо. Мы же сюда больше не возвращались.

Деревню Михаил не узнал – не ожидал, что меньше чем за десять лет она превратится в руины. Все стали покидать Заболотье почти сразу за Смирновыми. Переезжали сами, перевозили дома – разбирали и ставили на новом месте, поэтому их не так много здесь осталось. Михаил не узнавал улиц, не мог понять, где кто жил.

Дома теть Веры нет. Она продала его дачникам из Сутлово, дачники попытались его перевезти, но неправильно разобрали, собрать не смогли. Говорят, так и валяется между деревнями бревнышками, частично растасканный на дрова. Теть Вера перебралась в Белозерск к Ире и Михаилу через два года после их отъезда, жила с ними, помогала с Аленой. В прошлом году ее не стало. Хоронили в Белозерске, хотя теть Вера просила в Заболотье, в родной земле, но тут и кладбища не найдешь. И десять лет назад было наполовину заросшее, а теперь и вовсе проглочено кустарниками.

Васька, по слухам, перебрался в Вологду, но не к «сыну» и Любе, а в лечебницу: голова нездоровая стала. Лариска-продавщица познакомилась со вдовцом из Питера на пятнадцать лет ее старше, переехала к нему, и больше никто о ней ничего не слышал. Остальные – кто куда: в Вологду, Череповец, чаще – в Белозерск, Кириллов. Разбросало заболотцев по области.

Михаил встал посреди разрушенной деревни, закрыл глаза, представил ее прежней, мысленно наполнил привычными звуками: лаем собак, криком петухов, окликами односельчан. Ему стало спокойно-спокойно. Стоял бы и стоял, если бы не нужно было искать Митю и Даню.

В старый дом Михаила одновременно тянуло и отталкивало. Завидев его издали, удивился, что уцелел – самый никудышный из всех заболотских домов, а держится.

«Может, и впрямь в нем было колдовское?» – невольно подумал Михаил. Он смотрел на черные дыры окон, на прогнувшуюся крышу и чувствовал, что ему не жаль. Этот дом так и не стал родным, хоть и прожили они с Ирой в нем много лет. Даже съемная квартира в Белозерске, в которой они ютились после переезда, была ближе. Михаилу даже жалко было переезжать из нее в собственный дом, который они взяли в ипотеку. Ира теперь работала в Белозерском архиве, Михаил на «Белозерском ЛПХ». Экскурсии не водил – в городе своих экскурсоводов хватало, куда интереснее бывшего паромщика.

Михаила повело к привычной тропе, которая перестала быть тропой, превратилась в густую траву, в высокие корни. Лужайка между лесом и деревней исчезла, деревья напирали на останки домов, окружили их, сдавливали кольцом. Тропинка заросла, но Михаил знал ее направление, помнил, как она петляла, где бежала, шел по лесу уверенно. Болотина почти пересохла, по ней росли невысокие деревца да виднелась небольшая лужица, которой тоже через пару-тройку лет не станет. Здесь чуть светлее, чем с других сторон деревни, из-за бывшего болота, казалось – за деревьями просвет, за ним выход. Если бы Михаил заблудился, то пошел бы в эту сторону.

Посреди бывшей тропинки сидел Даня. Парень дрожал скорее не от холода – от страха. Завидев Михаила, еще больше перепугался и закричал, выставив перед лицом руки:

– Чур меня! Чур!

Михаил засмеялся:

– Да не бойся! Я не леший. Я Аленин… ну, Ленин папа. Говорил же ей, познакомь со своими друзьями, а то вон, за нечисть принимают.

Митю звали долго. Лес вбирал в себя оклики, оставлял при себе, не доносил до потерявшегося.

Вернулись в Заболотье. Михаил попытался оставить Даню у бывшего своего дома, но он замотал головой:

– Не буду тут. Этот дом проклятый.

Михаил ухмыльнулся: может, и прав парень, может, и проклятый. Крикнул в очередной раз, да погромче:

– Эге-гей!

И отозвалось на другом конце Заболотья, через кусты, через руины перепрыгнуло – слабый голос, точно голос, а не скрип-стон уставших от людей деревьев.

Михаил зашагал в сторону бывшего Тупика. Основания домов поросли травой и полевыми цветами. Речка обмелела, затянулась ряской, берега опали.

Митя зачем-то перебрался на другую сторону вброд и сидел, таращился на лес, не зная, куда пойти, хотя Заболотье было прямо у него под носом.

«Растерялся с перепугу», – решил Михаил. Гаркнул, чтобы Митя пришел в себя. Он дернулся было в сторону леса – тоже за нечистую силу незнакомца принял, но, увидев Даню, успокоился, обратно через брод подошел к ним.

По дороге к машинам парни рассказали, что виновата во всем стиралка, не нужно было ее из проклятого дома вытаскивать, пусть бы стояла. Это им наказание. Девчонки ее не трогали, потому и не заблудились, потому и вышли.

Михаил еле сдержался от смеха:

– Не зря, значит, ее оставил, не увез.

Девушки, увидев Даню и Митю, обрадовались. Юля бросилась Мите на шею, сначала расплакалась, потом легонько толкнула его:

– Не смейте больше теряться!

– Спасибо, пап, – улыбнулась Лена Михаилу.

– Да ну! – махнул он рукой. – Давайте выпьем горячего чая, я термос прихватил, а потом по машинам. Девчонки ко мне в «уазик», а вы, парни, за нами поезжайте, не торопясь.

На развилке, уже выбравшись из леса, Михаил затормозил.

– Что-то случилось? – высунулся из машины Митя, сидевший за рулем «Мазды».

– А давайте-ка съездим в одно место, – сказал Михаил. – Давно я там не был.

Он повернул в противоположную от Белозерска сторону, и через несколько километров перед ними возникла паромная переправа. Из темного домика на берегу вышел коренастый мужчина. Когда Михаил выскочил из «УАЗа», мужчина заулыбался так широко, что, казалось, это из-за него так ярко светит солнце.

– Ни хрена ты постарел, друг.

– А ты думаешь, сам не стареешь?

Михаил подошел к Илюхе, сначала крепко пожал протянутую руку, потом обнял.

– Рад тебя видеть, – выдохнул бывший коллега, освободившись от крепких объятий Михаила. – Ты к нам какими судьбами?

– Да я вот ребят привез. Хотел показать… Возит кто?

– К церкви? О, еще как возит. Там сейчас такое, ты не узнаешь. За нее волонтеры взялись, восстанавливают потихоньку, красиво становится. Недавно буквы «КРОХИНО» поставили и качели повесили. Из колокольни хотят маяк сделать.

– Настоящий? – удивился Михаил.

– Ну, такой… Не знаю, короче, но типа маяк.

– А возит-то кто?

– Ну вообще с волонтерами договариваются, они и экскурсию, и покажут, и расскажут, но это заранее вроде как надо. А так я могу отвезти. Хочешь?

– Хочу.

Река Шексна обласкала Михаила брызгами, словно тоже скучала. Чайки, как и десять лет назад, истошно кричали, носясь от островка к островку. Островков стало больше, а воды меньше, река теснее. Он привык к большой воде Белого озера, рыбачил на нем каждый год, каждый сезон, стараясь уезжать на другой его конец, подальше от истока Шексны, подальше от Крохино. Боялся, что разбередит старое, а он обещал Ире новую жизнь.

Церковь обрушилась еще больше, но колокольня, готовящаяся превратиться в маяк, приосанилась, вытянулась, выпрямилась, подпираемая деревянными лесами. В груди у Михаила сдавило – он скучал по ней, скучал по поездкам, он ждал этой встречи, но оттягивал ее долгие годы.

Вокруг церкви сделана насыпь, постелены деревянные дорожки – есть куда причалить, теперь это не кривой остров с грудой кирпичей.

Лена первая выскочила из лодки, стала фотографировать.

– Вау, пап, ты тут работал? Круто как! Ты почему не рассказывал?

Михаил не знал, что ответить. Да и как ему рассказать о таком месте, которое лучше показывать? За спиной мужчины прогудела баржа. Михаил оглянулся и в створ бывшего входа в церковь смотрел, как медленно она проходит мимо, стремясь к реке Шексне, оттуда, наверное, на Череповец.

Звуки баржи, крики чаек, мерный стук молотков из зарослей ивняка – волонтеры работают – вот чем теперь наполнено Крохино. И такое благодатное спокойствие, словно все грехи отпускаются. Даже тот, в котором Михаил забыл о том, что когда-то любил это место сильно-сильно, крепко-крепко.

Он скинул одежду и прыгнул с мостков в воду. Река приняла паромщика в свои объятия, пощекотала ему живот, пятки, подтолкнула к поверхности. Вода холодная – северная, купальный сезон закрыт. Михаил вылез на остров, сел к лодке, обсыхая под солнцем.

Илюха курил с волонтерами. Митя, Юля и Даня фотографировались на качелях в букве «О». Лена села рядом с Михаилом, прижалась к его мокрому плечу.

– Пап, а мы сюда еще приедем?

– Обязательно.

– Вместе с мамой?

– Вместе с мамой. Я ей, кстати, двадцать лет тому назад обещал эту церковь показать.

– Лучше поздно, чем никогда.

Лена выудила из сумки куклу, посадила ее на колени.

– Пусть она пока с нами вместо мамы побудет.

Михаил покосился на куклу:

– Это откуда такое страшилище?

– Ну ты чего, не помнишь? В нашем старом доме нашла. Мамина. Я тут вспомнила, что она в детстве мне этой куклой не давала играть, а я всегда хотела. Получается, наверстываю.

Михаил сощурился, всмотрелся в куклу, вспоминая.

– А знаешь, мама ее никогда не любила.

Лена рассмеялась:

– Ну не топить же теперь куклу за это в реке! Возьмем на память, а то у нас из Заболотья ничего не осталось.

– Мои воспоминания о нем все же посимпатичнее этого страшилища будут, – заметил Михаил.