В камере дышать нечем. В крохотное окошко, которое дежурный благородно оставил открытым, не поступает свежий воздух. Михаил задыхался. Он перепотел, вонял, чесался. Плохо спал. На твердой поверхности, на плоской подушке неудобно. Ночью Михаил просыпался от криков. Думал на бомжей и алкоголиков, ждал, что кого-то из них посадят к нему, но так и остался один. Изолятор он представлял таким – напичканным бомжами, алкоголиками и случайными дебоширами вроде него. Голова отяжелела. Разбитые костяшки пальцев ныли. Под утро начало знобить. Михаила не кормили: ужин пропустил, пока оформляли. Дежурный налил сладкого чая: «Прости, брат, больше ничего нет. Я и чай-то, по сути, не должен тебе давать».

Михаил пытался измерить камеру шагами, хоть как-то себя занять. От ходьбы взад-вперед стало жарче. Сел. Попытался поймать ветерок из крохотной форточки. Ветерка не было.

Пришел новый дежурный, принес кашу – липкую, несладкую, манную на воде. Михаил не любил манку, но эту съел.

– Там уже встречи с тобой добиваются, – сообщил ему новый дежурный.

– Кто? – спросил Михаил.

Он знал кто. Он ждал.

– Женщина какая-то. Говорит, жена твоя. Как-то не похожа она на жену-то.

От понимания, что Ира тут, нашлась, узнала, пришла, по телу Михаила побежала дрожь, комок манки встал в горле.

Дежурный молодой – только-только из армии пришел. Пытался отрастить усы, но справился лишь с пушком. И то не справился: пушок нелепо торчал над его верхней губой, словно чужой, приклеенный. Михаил хотел сказать дежурному, что жену от нежены очень просто отличить: нежена не пришла бы в изолятор, не стала бы требовать свидания, которого не положено. Он хотел спросить дежурного, с чего тот взял, что Ира не похожа на жену, но не стал.

– Дак ее пустят? – спросил Михаил у дежурного.

– Не знаю. Не положено. Но она у вас очень сильно кричит.

Михаил представил, что за крик Иру сажают в соседнюю с ним камеру, хотя не знал, есть ли тут другие камеры – не видел, не заметил, когда его привели после драки с Васькой, как они пытаются дотянуться друг до друга, пытаясь осознать, что взаправду встретились. Прутья руки не пускают, не дают изогнуться, вырваться. Можно говорить. Так давно не слышали друг друга. Говорить разное, неважное – лишь бы звучал родной голос.

Дежурный забрал тарелку, ложку. Не успел выйти, как на пороге появилась Ира. Волосы ее всклокочены, лицо пунцовое, рот перекошен. Жена. Она заняла весь дверной проем, словно пыталась задержать дежурного. Он перепугался.

– З-здравствуйте, – сказал.

– Виделись уже, – ответила Ира и, отодвинув дежурного, подошла близко-близко к камере Михаила, заглянула в глаза мужа.

Она тяжело дышала, словно долго бежала по коридорам, прежде чем отыскала нужную камеру, дралась с милиционерами, вздумавшими встать у нее на пути. Михаил любовался Ирой, привычно взвинченной. Он так сильно соскучился. Он так хочет обнять жену. Чертова камера! Чертова ситуация!

Ира успокоилась. Дыхание ее выровнялось. Она пригладила волосы, убрала непослушные пряди за уши. Краснота уходила с ее лица. Они с Михаилом смотрели друг на друга не отрываясь. Глаза в глаза.

– Ну вот мы оба и в Белозерске, – наконец сказала Ира.

Она неловко хохотнула и тут же проглотила смешок, сделалась серьезной.

– Не думала, что так выйдет.

– И я…

Михаил не знал, что сказать. Радость оттого, что он ее нашел (или она его?), застревала между прутьями камеры, давилась ее стенами. Ей никак не удавалось выпрыгнуть. Ира подошла и протянула руки. Михаил схватил ладони, прижался губами к кончикам пальцев, закрыл глаза.

– Не положено!

Дежурный был рядом. Дежурный наблюдал. Пушок на его верхней губе дрогнул.

– Не положено, – повторил дежурный. – Отойдите от камеры.

– «Не положено», – передразнила Ира.

Она позволила Михаилу еще раз поцеловать ее пальцы, после убрала руки. Села на пол перед камерой. Пол холодный, грязный, но Ире все равно.

– Господи, Миш, как мы до этого докатились?

Он тоже опустился на пол, устроившись по-турецки.

– Это я докатился. Ты по другую сторону камеры, – заметил Михаил.

– Но я чувствую, что виновата, – призналась Ира, опустив глаза. Добавила: – Отчасти.

– Ничего. Отсижу положенные сутки и выйду. Майор говорит, что не больше пятнадцати, а то и вовсе могут скостить и на общественные работы отправить.

– Да, участковый мне уже сказал, что Васька не стал писать заявление. Он вообще заявил, что между вами ничего не было.

Михаил усмехнулся: участковый их и разнял. В день драки у него был обход Заболотья. Своего участкового пункта в деревне нет, поэтому он приезжал по вызову и с проверками раз в неделю-две. Обычно в Заболотье спокойно. Михаил с Васькой сделали участковому «подарок» – «улучшили» статистику. Впрочем, сложно сказать, улучшили или нет: Васька не стал писать заявление, Михаил показания не дал. Получается, не было драки. Но участковый ее застал, дерущихся разнял, одного привез в участок. Нельзя делать вид, что ничего не случилось. Злостного преступника из Михаила делать не собирались – мало, что ли, драк в Белозерском районе? Всех драчунов не пересажаешь. Пока дали административные пятнадцать суток.

Если бы не участковый, от Васьки не осталось бы ничего. А так два выбитых зуба. Участковый забрал Михаила, вызвав к Ваське фельдшера. Кто орудовал кулаками – виновен. Кто плакал и просил отпустить – пострадал.

Васька, благородный, не стал писать заявление. Или глупый.

– Тот парень, что упал с колокольни, тоже не стал писать, – сказал Михаил.

– Что за парень?

Эту историю Ира не знала. Михаил рассказал вкратце.

– Боже! Стоило мне уехать, как ты наворотил дел. – Ира закатила глаза.

– Случайность, – оправдывался Михаил. – Я ни при чем. Парень полез, куда не просили.

– Васька тоже случайность? – поинтересовалась Ира.

– Васька деньги мои украл, – сказал Михаил. – Наши деньги. Я работал, копил, а он их украл. Любой бы разозлился и морду набил. Я хотел по-хорошему вернуть. Он по-хорошему не стал.

– Он их вернул, – сказала Ира. – Я теть Вере звонила, она сказала, что Васька приходил, деньги принес, просил тебе передать. Я подумала, какие деньги, что происходит? Сколько он у тебя взял?

Михаил пытался в уме высчитать: сорок минус восемь за стиралку, минус потраченное Васькой на конфеты, плюс заработанное за дни, в которые Иры уже не было.

– Где-то тридцать две, тридцать три должно быть.

– Тридцать одну четыреста двадцать принес, – сказала Ира. – Теть Вера посчитала. Потом передаст как-нибудь. А ты почему мне про деньги не говорил?

– Не знаю. Хотел сюрприз сделать, когда накоплю.

– И сколько ты хотел накопить?

– Дак не знаю.

– Кажется, я скучала по этому словечку, – улыбнулась Ира. – Дак на что копил?

– Не знаю, – повторил.

Они замолчали. Ира смотрела в пыльный угол изолятора, Михаил – на дежурного, тот заметно нервничал, охраняя беседу, которой не должно быть.

– Я на нас копил, – заговорил Михаил. – Хотел, чтобы лучше жилось.

– Если бы я знала, – перебила его Ира, – что ты стараешься. Я бы…

– Не ушла?

– Наверное. Не знаю. Мне казалось, что ты не шевелишься. Что я зря тебя расталкиваю. Ты прирос к своей переправе, не оторвать. И к Заболотью прирос. К церкви своей. И ничего не хочешь делать, чтоб как-то изменить это.

Михаил подавил в себе возмущение. Сейчас не время, не место для споров про Крохино. Он очень его любит, но Иру любит сильнее.

Поэтому сказал лишь:

– Дак делаю. Делал.

– Теперь я вижу, – призналась Ира. – А тогда не видела. Как я могла это понять, когда ты каждый день ходишь на работу, приносишь мало денег, а на мои слова не реагируешь? Я тебя тормошу-тормошу, а ты отмахиваешься от всех моих просьб.

– Уходить-то зачем? – не выдержал Михаил. – Оставить записку и свалить, кто так поступает?

– Я, – опустила голову Ира. – Просто та история с купальником, этой почти утонувшей Кристиной, которая могла оказаться Аленой, добила меня. Мне стало страшно, Миш, так страшно, ты не представляешь. Мне казалось… Нет, мне до сих пор так кажется, что это был знак свыше: уходи, Ира, беги! Я знаю, что ты не веришь в знаки. Думаешь, что я глупая, но… Я не могла больше оставаться в Заболотье, в этом проклятом доме, на этой проклятой работе. Не могла!

– Но уйти, пока меня нет…

Михаил представил темный дом, пустой, оставленный людьми. Дом, в который он должен был возвращаться каждый вечер, садиться за стол, смотреть на два пустующих стула, бояться зайти на Аленину половину комнаты, потому что там никого нет – смятая постель, забытые резинки для волос. Внутри стало так же темно и пусто. Он несколько раз моргнул, всмотрелся в жену пристально, чтобы убедиться – она рядом, не галлюцинация.

– Так было проще, – прошептала Ира, не в силах произнести эти слова громко. – Ты бы меня не отпустил.

– Я бы тебя не отпустил.

Ира снова потянула к Михаилу руки.

– Не положено! – пискнул дежурный.

Ира сделал вид, что погладила голову мужа, проведя ладонью по воздуху. Михаил зажмурился, представил прикосновение – приятно.

– Где, кстати, Алена? – спросил он.

– У моей подруги-однокурсницы, не волнуйся, – ответила Ира. – Не тащить же ее сюда?

– Нет, – покачал головой Михаил. – Здесь ей нечего делать. Она вообще знает?

– Я не говорила.

Михаил выдохнул: перед дочерью особенно стыдно, она не поймет и вдруг не примет, решит, что папа злой, агрессивный, начнет его бояться?

– И правильно. Спасибо.

– Только бы перепугала. Я ее, кстати, уже в школу начала оформлять. Хорошая школа. Недалеко от квартиры.

– Ты сняла квартиру?

– Да. Там даже стиральная машина есть, представляешь?

Михаил ухмыльнулся, вспомнив стиралку, которую он позавчера посреди ночи перетащил в кладовую – с глаз долой. Ире про нее рассказывать не стал – пустое. Пусть остается в заболотской жизни, ржавеет, как их былые ссоры.

– Еще думаю ее в музыкалку отдать, – продолжала Ира. – Но Алена ждала тебя, посоветоваться хочет – идти или не идти. – Ира прикладывала ладони тыльной стороной то ко лбу, то к раскрасневшимся щекам, пытаясь успокоить жар. – Боже! Она постоянно спрашивает, когда папа приедет, когда папа приедет. Она и вещи собрать согласилась только после того, как я пообещала, что ты будешь с нами, но позже, когда с работой закончишь. Говорила, что тебе нельзя взять и бросить паром, нужно передать кому-то дела. Иначе она бы уперлась, я знаю. Она так тебя любит!

– А ты?

Слова вырвались из Михаила, испугав его и Иру, рассыпались золотом по мрачной душной камере.

Ладони скрыли Ирино лицо – спрятали глаза, прервали голос. Она мелко задрожала, не то от смеха, не то от рыданий. Михаил не видел, не понимал. Наконец успокоилась, опустила руки. Глаза ясные, без слез, смотрят на мужа, светятся.

– Я тоже думала, что ты приедешь. Честно. Я, наверное, неправильно поступила, бросила тебя. Но я ждала. Ждала, что ты захочешь быть с нами. Это эгоистично, да? Я как ребенок себя повела, проучить тебя захотела. Да, наверное, так и было. Я себе не признавалась, но перебирала: вот ты придешь в пустой дом, вот будешь страдать без нас, вот поймешь, все-все поймешь, как это – ненавистной жизнью жить. А как отстрадаешь, станешь нас искать. Говорю это, признаю́сь, а самой противно, что я такая. Не знаю, простишь ли ты меня.

Ира улыбнулась печально и светло, посмотрела на мужа по-щенячьи виновато.

– Я не о том. А ты любишь? – спросил Михаил.

Ира закусила губу, свела брови домиком, оглянулась на дежурного, вновь повернулась к мужу и торопливо шепнула:

– Люблю. А ты?

– И я, – прошептал в ответ Михаил.

Встал, шагнул вглубь камеры, а потом как закричит:

– Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ИРА!

– Ну вы! Тише там! – возмутился дежурный.

Ира с Михаилом расхохотались. Громко. Громко. Еще громче, чем выкрикнутое «ЛЮБЛЮ».

«Тише! Тише!» – без конца просил дежурный. Казалось, он вот-вот расплачется. Пушок на его губе вздыбился. Ира и Михаил хохотали, не могли остановиться.

– И что мы будем дальше делать? – сквозь смех спросила Ира.

– Жить, – ответил Михаил. – Мы будем дальше жить. Деньги на первое время есть. Найду в Белозерске работу, раз уж сама судьба меня сюда принесла. И будем жить.

– Жить! – подхватила Ира.

– Ну пожалуйста, тише, – молил их дежурный.