— А? Чего?

Я обернулся, ища глазами соседа Леху.

Но Лехи и в помине не было. Никто не отозвался.

Что за дела такие? Куда делся-то этот чибис? Только что был тут, рядом со мной. Напевал себе под нос дурацкую, но очень популярную сейчас песенку «Сигма бой» и разбирал «молдавскую» (на самом деле — румынскую) стенку — предел мечтаний многих жителей того самого, горячо любимого СССР.

Стенку выкидывать, по правде говоря, было даже немножко жаль, хоть и выглядела она по-уродски… И вовсе не потому, что я — какой-то там Плюшкин, то есть любитель собирать и копить дома хлам.

Просто я вдруг подумал вот о чем.

Столько лет какая-то женщина вкалывала на заводе, фабрике или еще где… Работала, не покладая рук и не моя ног. И все — для того, чтобы купить наконец этот громоздкий комплект деревянных шкафов и коробок. Наверное, жительница СССР ворочалась по ночам, с улыбкой представляя, как она расставит за стеклянными дверцами хрустальные бокалы и расписные блюда…

А купив стенку, супруга неизвестного мне Тютькина Д. В., чье пребывание в вытрезвителе так и осталось не оплаченным, пригласила домой гостей — поглазеть и порадоваться обновке… Гости пили индийский чай из сервиза, который хозяева доставали из шкафа не чаще раза в год, ели домашнюю шарлотку и поднимали бокалы, желая мира и процветания дому.

— Теперь на очереди — телевизор, да Дима? — наверняка вопрошала соседка Тютькиных, с завистью рассматривая румынский гарнитур.

— Какой телевизор? — махал рукой Тютькин Д. В. — Это только в планах. Скоро очередь за холодильником подойдет. — Зина, налей-ка еще рябиновой. Ну, вздрогнем! Как говорится, чтоб Кремль стоял…

— Какая тебе рябиновая? — строго осаждала мужа госпожа Тютькина и, понизив голос, шипела на мужа: — Дима, ядрена вошь, ты только недавно из вытрезвителя вышел. Опять ты со своей пошлятиной? Не позорь меня хотя бы при гостях! Скалкой захотел по хребтине?

— Ладно, ладно, — опасливо косился на гостей Тютькин. — Пошутить уж нельзя… Не жена, а Сталин в юбке!

А теперь все это добро, которое мой рукастый и деловитый сосед Леха всего за полчаса умело раскрутит на части, заберут суровые потные грузчики и без всякого сожаления отвезут на газели на свалку, за небольшую мзду… Будто бы и не было ничего. Ушла эпоха…

— Ты чем читаешь-то? Вот же ты! — ткнул кто-то пальцем в листок, висящий на доске. — Не видишь, что ли? Смотрю, стоишь, вылупился. Будто тебя мамка в баню привела, в женское отделение.

— Да? — машинально переспросил я.

Какая баня? Какое женское отделение?

Я понятия не имел, кто со мной сейчас говорит.

— Да! Балда! — хлопнул меня по плечу кто-то. — Или ты за лето читать разучился? Как же ты тогда экзамены сдал?

Я обернулся и не поверил своим глазам. Сколько раз я вспоминал эту некогда постоянно серьезную физиономию. А теперь эта физиономия сияет, будто начищенный самовар. Что за повод-то такой?

— Мэл? — неуверенно произнес я.

— Нет… Тетя Катя! — ухмыльнулся давний знакомый. — Мэл, конечно… Аббревиатура от «Маркс, Энгельс, Ленин». Али ты еще кого-то решил увидеть?

* * *

Я моргнул. Потом, крепко зажмурившись, моргнул еще раз. Потом — еще и еще. Но окружающая меня действительность не поменялась.

Комната в «хрущобе» с облезлыми старыми обоями куда-то испарилась без следа. Пропал и потертый ковер на полу, который пометило не одно поколение домашних котов. Сейчас не было ни стенки, ни ковра, ни котов. Я стоял в большом шумном коридоре, почему-то уставившись в какой-то стенд.

Этот старый стенд в обшарпанной раме привлекал всеобщее внимание… Возле него собралась целая толпа. Но мне до этого стенда не было абсолютно никакого дела.

— Мэл! — пробормотал я, уже увереннее. — Мэл!

Это был он — мой приятель из пятидесятых.

Высокий, худой, как жердь, постоянно поправляющий очки на переносице. Наш местный «Электроник» — любитель радиотехники. Именно Мэл разработал и сделал вместе с другим радиотехником — лопоухим и веснушчатым Дениской — жучки, с помощью которых мы… Ну да ладно, об этом потом.

У меня до сих пор скребли кошки на душе, когда я вспоминал день нашей последней встречи с Мэлом. Тогда мы с нашим третьим приятелем — Толиком — сообщили ему о гибели Зины — девушки, землячки Мэла. Познакомился Мэл с ней в поезде, когда ехал домой, в отпуск. Там у них и завязались отношения.

Симпатия оказалась взаимной. Влюбился приятель не на шутку. Даже расстояние его не смущало. Вернувшись из отпуска, Мэл поставил на тумбочку фотографию своей дамы сердца и часами мог ее гипнотизировать. Деловитый и серьезный радиотехник уже настроил кучу планов: как подзаработает деньжат, вернется в Свердловск и поступит в тот же радиотехнический институт, где училась его ненаглядная Зиночка…

Однако их роману не суждено было развиться дальше. Зина, заядлая туристка, пошла в поход с печально известной группой Игоря Дятлова и пропала без вести — вместе с другими туристами. Ребята должны были дать телеграмму в спортклуб, когда дойдут до одного населенного пункта. Но телеграммы в клубе так никто и не дождался.

Поначалу никто не волновался. Задержки группы в таких походах — дело обычное. Ребята закаленные, не первый год в походы ходят. А руководитель группы — и вовсе на Южном полюсе побывать успел в свои двадцать три года. Но время шло, а ребята все не возвращались. Тогда начали поиски. Даже вертолет, кажется, отправляли…

Мой приятель Мэл был ошарашен новостью об исчезновении своей любимой. Точно умалишенный, он каждый день бегал на почту — звонил в спортклуб, который организовывал поход, и пытался узнать хоть какие-то новости. Позже Зину нашли — вместе с несколькими другими ребятами. Они замерзли. Или нет…

Мутная там была какая-то история. Вернувшись домой, я вспомнил о ней и начал искать информацию. Найти историю группы Дятлова было вообще не трудно — забивай фразу в поисковик и смотри. Помню, я обалдел, тогда узнав, что Зина Колмогорова выглядела точь-в-точь, как девушка, чья фотография стояла на тумбочке у Мэла… Значит, мне это все не просто приснилось.

Мэл, узнав о том, что Зину нашли замерзшей, тут же собрал сумку и рванул на вокзал… Он очень хотел с ней попрощаться. Только оставил нам с Толиком записку, в которой благодарил за помощь в поисках и обещал, что мы всенепременно еще встретимся…

Вот и встретились. Но как он тут очутился? А как тут очутился я?

Неужто я, просматривая старые фотографии в съемной «хрущобе», случайно открыл портал в прошлое? Во дела!

Я, не сдержавшись, крепко обнял приятеля. Как же я рад был видеть этого длинного доходягу!

— Ну что? Дошло наконец, что поступил? — добродушно усмехнулся Мэл, хлопая меня по спине.

— Поступил? — не понял я. — Куда поступил?

Мэл расхохотался. Он-то думал, что мой дружеский порыв связан совсем с другим поводом.

— Ой, да хорош дурачка включать, Эдик! Вон же твоя фамилия! — и он ткнул указательным пальцем куда-то в середину списка. — Аверин Эдуард Вячеславович. А моя — чуть ниже — Бобриков.

— Так, парень, посторонись-ка… — беспардонно подвинул меня в сторону кто-то большой. — Ты не стеклянный. Через тебя не видно. Так, Абросимов, Аверин, Антонов, Аксаков… А Гузло где? Тьфу ты! Второй раз не везет…

Я и впрямь кому-то постоянно мешал. Сзади то и дело подходили озадаченные парни и девчонки. Сцена повторялась. Каждый из них озадаченно водил пальцем по списку, шепча про себя. А потом отходил в сторону.

Ясно. Значит, сейчас на дворе — лето. То ли июль, то ли август. Я стою в коридоре какого-то учебного заведения. Уже вывесили результаты. И я, и Мэл куда-то поступили. А другие мальчишки и девчонки, с дрожащим сердцем и другими дрожащими частями тела, судорожно ищут в списках свои фамилии… Вот Гузло не повезло…

Те, кто поступил, радостно вскрикивали, обнимали друзей и подружек и отходили от стенда спокойно, уверенной поступью, с улыбкой на лице. Бессонные ночи, месяцы зубрежки билетов и волнение «поступлю — не поступлю?» осталось позади.

Их жизнь теперь была расписана на годы вперед: лекции, конспекты, сессии, практика, общежитие, если ты иногородний, «стипуха»… А еще, конечно же, веселые и беззаботные студенческие вечеринки, студотряды, песни под гитару у костра, любовь-морковь и все такое… И приятные, хорошие воспоминания, которые будут долго согревать сердце…

А вот на других — тех, кому не повезло — было жалко смотреть. Девчонки, те, кто посдержаннее, просто роняли пару скупых слезинок и, махнув рукой, отходили в сторону. Особо упертые зло стискивали челюсти. Наверное, молчаливо давали себе обещание проломить систему и во что бы то ни стало поступить в следующем году. Ну а самые впечатлительные просто рыдали на глазах у всех.

— Ну чего, ну чего ты, Люсь! — утешала товарка белокурую девчушку, которая, не найдя своей фамилии в списках, просто села на пол у стены и стала всхлипывать.

— Не поступи-ила!

— И что? Не последний день живем! Поработаешь, позанимаешься и на следующий год обязательно поступишь!

— Тебе хорошо говорить, Маша! — всхлипывала Люся. — Ты вон с первого раза взяла и поступила. А я… а я второй раз уже баллов не добираю!

— Так, а ну не плакать! — взяла деловитая товарка ситуацию в свои руки. — Еще десять раз поступишь! У тебя вся жизнь впереди! Давай, давай, поднимайся. Пойдем на улицу! Солнышко светит, птички поют! Я там неподалеку автомат с минералкой видела. Возьмем сразу два стакана. С сиропом, да? От сладенького сразу веселее станет. А я с тобой заниматься буду, конспекты давать. Так и подготовишься!

И, поддерживая плачущую подружку под локоток, Маша увела ее на улицу.

Мальчишкам тоже не всегда везло. Многие, не найдя в списках свою фамилию, хмурились, негромко бормотали ругательства и молча уходили — кто до следующего года, а кто и насовсем. Вон Гузло от злости даже карандаш сломал, который в руках держал.

Ах да, им же армия светит…

Мне-то повезло: тяготы военной службы меня не коснулись. Мне, мажору Антону, батя в свое время живенько организовал военный билет. Заплатил кому нужно — и все, военкомат от меня отвязался.

Я просто приехал в указанное время по нужному адресу и забрал у какого-то хмурого вояки книжечку, в которой значилось: «Не годен». Даже не помню, что за заболевание мне в итоге нарисовали — то ли плоскостопие какой-то самой страшной степени, то ли еще чего…

Стало быть, второй раз в первый класс? То есть на первый курс?

И снова без экзаменов.

Просто когда я поступал в институт впервые, все уладил отец. Я сразу пошел на платное. Принес результаты ЕГЭ, аттестат и первого сентября уже куковал за партой, слушая нудное бухтение преподов. А сейчас, получается, я снова в СССР, снова студент-первокурсник. А экзамены за меня сдал незнакомый мне Эдик, в тело которого я снова попал…

Что ж, не зря я всегда считал себя баловнем судьбы. Мне определенно везет. Даже не пришлось к экзаменам готовиться. Раз — и в дамки. То есть — в студенты… Посмотреть бы хоть, куда я поступил…

А, ну точно! Радиотехнический институт… Вон в списке чуть выше — и название ВУЗа, факультет, и группа… Стало быть, учиться будем вместе с Мэлом? Аверин и Бобриков в одной группе числятся.

— Пойдем присядем где-нибудь! — сказал приятель. — Давай на улицу двинем. Душно тут, будто в плацкарте… Хотя нет, даже в поезде было посвежее, когда я сюда ехал.

Присесть мне и правда не помешало бы. И даже не потому, что «затолкают». Мне просто все еще не верилось, что все, что со мной происходит — на самом деле.

Мы вышли на улицу. Почти сразу же в глаза ударило яркое солнце. Я зажмурился с непривычки. Еще бы — в «моей» Москве — там, где 2025-й год- сейчас хмурый и промозглый ноябрь. А тут солнце шпарит — будь здоров. Очки не помешали бы.

А пить-то как хочется! Вон и автоматы с газировкой. Тысячу лет их не видел! Может, взять по стаканчику себе и Мэлу. Вон не поступившая Люся от огорчения уже третий стакан хлещет.

— Ну что? — бодро воскликнул Мэл. — Дело сделано! Наступил потехе час. Как там говорил Толик? По пивку и в школу не пойдем?

— Кстати! — хлопнул я себя по лбу. — А где Толик-то?

— Где, где… — удивленно уставился на меня Мэл. — В пивной нас ждет. Забыл, что ли? Мы ж договаривались: если поступим, напьемся от радости, если нет — с горя.

— Да? — опять глупо переспросил я.

— Эдик, ты кажется, перезанимался, — сочувственно поглядел на меня Мэл. — Тебе точно надо отдохнуть. Поехали!

Всего через пять минут мы с приятелем тряслись в трамвае — точь-в-точь таком, в котором мы каждое утро ездили на завод «Фрезер». На нем же мы, уставшие после смены, возвращались в общагу.

Хотя нет. Мы не сразу ехали в общагу. Домой после смены обычно торопились парни постарше — те, которые уже успели обзавестись семьей и детьми. А у нас, молодых и красивых, планов было — громадье, а забот — никаких. Чаще всего мы или шли в кино или пропускали по кружечке, или ехали на стадион — смотреть футбол, или просто гуляли, радуясь жизни и молодости. Послевоенная Москва активно отстраивалась и развивалась. Посмотреть хотелось все!

— Вон он! — подтолкнул меня Мэл. — Машет нам!

Едва мы, спрыгнув с трамвая, подошли к пивной, как нас тут же окликнул крепкий, коренастый парень. На его безымянном пальце красовалось обручальное кольцо.

— Здорово, парни! — радушно раскинул он руки. — Целый месяц не виделись! Мэл! Ну ты такой же доходяга! В чем только душа держится.

— Ничего не доходяга! — степенно отозвался Мэл, приветствуя приятеля. — Я борьбой стал заниматься.

— Ты бы лучше бегать научился! — рассмеялся Толик, вечно веселый и неунывающий рубаха-парень. Таким я его и помнил. — С твоими длинными ногами это — проще простого. Представляешь, нападут на тебя на улице грабители, а ты им ка-ак… убежишь!

— Ничего смешного! — нахмурился Мэл. — Я тебе говорил уже, Толик. Борьба — это не только про «дать в репу». Это целая философия…

— Ладно, ладно, умник, утомил! — перебил его Толик и повернулся ко мне. — Эдик! Ты прямо медведик! Здоровый ты какой стал! За лето сантиметров на пять вымахал, не меньше!

Весело болтая, мы вошли в пивную.

Я вспомнил — это ж то самое место, где мы с Толиком частенько зависали после смены. Потом, правда, эти посиделки стали реже — на футболе мы познакомились с девчонками. У каждого из нас началась личная жизнь.

Толику понравилась беззаботная хохотушка Юля, ну а я запал на ее подружку — молчаливую Настю… Молчунья не сразу мне сказала, что ее брат, оказывается, играет в сборной СССР по футболу.

Эх, сколько всего потом завертелось!

Ладно, обо всем — по порядку.

— Каково окольцованным-то быть? — спросил я, глядя на правую руку приятеля. Насколько я понял, он только что вернулся из отпуска. Заодно и свадьбу отгулял.

Мы с Толиком и Мэлом заняли столик в углу пивной. Простой, обычной, советской пивной пятидесятых.

Я уж и забыл, какие они были. Никаких тебе баров с кожаными креслами и официантов. И меню не приносят. Все меню — на плакате над стойкой, нарисованном вручную. Говоришь, что нужно, берешь — и сам себе на стол тащишь. Пиво в пыльных кружках и вобла на газетке. Дешево и сердито. Вобла — прямо каменная. Вон мужики кругом о стол вовсю ею молотят — чтобы хоть как-то размягчить. Всюду шум, гам… Один на жену жалуется, другой — на работу, третий — на начальника-самодура, четвертый — опять на жену. И так по кругу…

— Нормалек! — довольно сказал Толик, тоже поглядывая на руку. — И так уж я в холостяках засиделся. Живем, не булькаем! А че? Комнату в общаге выделили! А вам с Мэлом уже дали общагу-то, студенты?

— Дадут, куда денутся! — ответил за меня Мэл и достал из кармана какую-то бумажку. — В конце августа дадут. Я зашел в деканат, адрес взял. А пока в нашей заводской поживем. Сейчас махнем по кружечке — и в общагу.

Я с удовольствием смотрел на приятелей. Соскучился по ним за столько-то времени! Толик — все такой же, разбитной и веселый добряк. Ничуть не изменился. А с Мэлом прямо метаморфозы случились. Был молчун молчуном, а сейчас, смотрю, болтает без умолку.

— Носить кольцо, правда, непривычно, — продолжал Толик. — Того и гляди — потеряю.

Он раздраженно потер палец.

— Девчачье это дело — колечки да побрякушки. Мне и штампа в паспорте достаточно. Я бы снял насовсем, но Юлька обидится.

Юля, девушка Мэла, училась в медицинском институте, вместе с Настей. Моей Настей.

Стоп! Моей Настей?