Заметки на полях

Капитанская дуэль

Дуэли капитанов проходили по определенному регламенту в том случае, если на играх, длящихся несколько дней, во всех командах, добравшихся до финала или вышедших в следующий тур, осталось слишком мало бойцов, чтобы продолжать участие дальше.

Дуэль капитанов не была частым явлением, лишь на Больших играх могли устроить таковую ради определения победителя. Также дуэль капитанов происходила, если на победу в турнире той или иной команды были сделаны весьма крупные ставки, и никто из вложивших деньги не желал лишиться законного выигрыша, даже в итоге и оставшись при них. А потому победитель должен был быть определен однозначно. Конечно, барон де Кубертен и возглавляемый им Олимпийский комитет были резко негативно настроены по отношению к тотализатору, поэтому и на Олимпийских играх, в частности никогда не проводились дуэли капитанов, даже если ради престижа той или иной страны требовалось определить безоговорочного победителя.

Из сна меня снова выдернул Корень, но на этот раз я ему был только благодарен – слишком уж тревожным стало его содержание. Оказалось, я покрылся холодным потом, хотя во дворце эмира было достаточно тепло – ночами здесь топили. Я соскочил с тахты, уверенно встав обеими ногами на пол, потряс головой, стараясь избавиться от последних обрывков сна, как будто прилипших к моей голове.

– Командир, ты в порядке? – спросил у меня Корень. – А то будто сам не свой, да и стонал во сне будь здоров. Я уж думал, что горячка у тебя.

– Знаешь, бывают у меня дурные сны, – покачал головой я. – Вот такой и накрыл.

Корень лишь плечами пожал.

– Оружие и костюм доставили сюда, – доложил он, – так что можешь облачаться и поедем.

Для начала я привел себя в порядок. Пока умывался и скоблил подбородок одолженной у графского цирюльника бритвой, прислушивался к своим ощущениям. Отдых, конечно, пошел мне на пользу, но был все же слишком коротким. Я уже не в том возрасте, чтобы столь быстро восстанавливать силы после бессонной ночи, которой предшествовал по-настоящему безумный день.

Но ничего не поделаешь, сегодня снова драться. За честь Родины или за деньги, что я получу, или за выполнение обещания, данного мне хозяином дома на Николо-Песковской улице, – не столь важно. Здесь и сейчас имеет значение лишь то, что придется сойтись в поединке с капитаном команды, опытным и очень опасным бойцом. И не представляю, чего от него ожидать. Да, я не знаю, кто это будет. Хотя кое-какие подозрения на этот счет у меня, конечно, имелись.

Сразу во дворце переоделся в костюм для игры, который успели починить и привести в более-менее божеский вид слуги графа. Ну да, мне в нем не на бал идти. С трибун все эти зашитые прорехи и застиранные на скорую руку пятна все равно не будет видно.

В этот раз до арены придется ехать в отдельном паланкине, будто настоящему вельможе. Даже Корень не имеет права находиться рядом со мной до тех пор, пока не покину арену тем или иным способом, как говорится, на щите или со щитом. Я закинул внутрь паланкина секач, до поры упрятанный в чехол, но сам следом заскакивать в него не спешил.

– Ну, друже, – сказал я Корню, – если что, не поминай лихом. Если я не вернусь с арены, ты знаешь, что делать и куда идти.

Запорожец был отлично осведомлен о делах в доме на Николо-Песковской и в случае моей гибели сам должен был явиться туда с этим известием.

– Не зови ее, – бросил мне, мрачно глянув исподлобья, бывший казак, и я отлично понял, о ком он говорит, не называя имени.

Я лишь крепко пожал ему руку и уже собирался запрыгнуть в паланкин, как меня перехватил граф Игнатьев.

– Как вы ощущаете себя? – спросил он, заглянув мне в глаза, как будто одним взглядом хотел узнать ответ на этот вопрос.

– Немного отдыха не помешало бы, – честно ответил я, – но перехвачу четверть часа в паланкине, и еще, быть может, окажется немного времени до выхода на арену.

– Дуэль должна стать кульминацией игр, – кивнул граф, – так что прежде будут сражаться со зверьем и еще вроде какие-то карлики на свиньях и собаках, – он сделал неопределенный жест. – Ну, вы понимаете, на Востоке любят подобную потеху. Стало быть, да, еще какое-то время на отдых у вас будет.

– Тем лучше, – ответил я и крепко пожал поданную Игнатьевым руку, как бы то ни было, но уважал этого человека.

Наконец я забрался-таки в паланкин и действительно задремал, растянувшись на мягких подушках. Однако полноценно поспать не удалось – проснулся от того, что мы остановились. Тут же слуга распахнул занавеску, чтобы я знал, куда именно выпрыгивать. Покинул паланкин и вынул из него чехол с секачом, закинув оружие на плечи. За тем же слугой отправился в помещение под ареной, где мне предстоит ждать своего выхода.

В прохладной и тихой комнате, явно рассчитанной на большее количество человек, присел на длинную лавку, откинувшись спиной на стену. Секач пристроил рядом. И почти сразу задремал. Все-таки времени поспать мне в этих сутках катастрофически не хватало.

Этот сон не был похож ни на один из других. Его нельзя отнести к крымским, ибо в этот раз из глубин моей памяти поднялось нечто такое, о чем я, честно говоря, и не подозревал. И события эти явно происходили раньше Крымской кампании.

Два человека стояли передо мной. Обоих я знал очень хорошо и давно. Первый – среднего роста, крепкий. Сколько помню его, он всегда боролся с полнотой, изнуряя себя упражнениями, конечно, в то время, когда не пил, не шастал по балам и не волочился за юбками. Потому и борьба с лишним весом шла с переменным успехом. Однако так или иначе, но он держал себя в форме, очаровывая дам и барышень не только редким для русского человека нордическим лицом и пшеничной шевелюрой, но и крепкой мускулатурой. Второй же был выше него ростом, но заметно тоньше в кости, лицо у него было столь благородное, а манеры так аристократичны, что сразу становилось понятно – перед вами жулик первого разряда. Но какой жулик! Человек, способный обмануть аристократов старым как мир трюком, прикинувшись не кем иным, как графом Калиостро, тайно вернувшимся в Россию. А уж: его вечная присказка «я лишь исправляю ошибки Фортуны» чего стоит! Но сегодня он даже не улыбался, хотя это было свойственно ему в самых сложных ситуациях. Вот только назвать таковой нашу было бы попросту смешно.

– Мы впутались в весьма некрасивую историю, – заявил аристократичный и мрачный Шуленин, – еще немного, и до нас доберутся.

– А кто именно доберется, – обыкновенная веселость изменила и Анненскому, который то и дело проводил нервным жестом по пшеничным усам, которыми гордился бы любой прусский юнкер, – те или эти?

– Кто бы ни добрался, нам несдобровать, – отмахнулся Шуленин. – Живыми мы доставим слишком много хлопот.

– Значит, пришла пора разбегаться, – вздохнул Анненский. – Предпочту не знать, куда отправитесь вы, господа, и вам ничего не скажу, – он помолчал секунду, а после задал мне вопрос: – Но какого дьявола вам понадобилось оставлять ту розу на теле? Я понимаю, визитная карточка и все в этом духе, ты бы никогда не получал столько за контракты без этого, но в этот-то раз можно было воздержаться. Твое тщеславие нам слишком дорого обошлось.

– Это было условием нашего общего нанимателя, – пожал плечами я, снова про себя подивившись тому, как почти незнакомо звучит мой голос, интонации совсем другие. – Да и не знал я, пока нас Шуленин не собрал вместе, во что именно ввязаться угораздило.

– Значит, пора и вправду позабыть имена друг друга и отправиться куда подальше, – кивнул Шуленин. – С вами приятно было работать, друзья, желаю вам удачи, чтобы не добрались ни те ни эти.

– Барин! – раздался крик пожилого человека. – Едут сюда!

Мы обернулись на голос, у окна дома стоял пожилой дядька, воспитатель Анненского, продолжающий присматривать за своим великовозрастным дитятей, он указывал на улицу. С высокого второго этажа гостиницы нам было отлично видно съезжающиеся к главному входу черные кареты, запряженные вороными. Лишь одно весьма солидное заведение имело привычку отправлять по городу такие вот экипажи.

– Приплыли, господа, – резюмировал Анненский. – Нестор, тащи сюда оружье, прорываться будем. С музыкой.

Да уж, с музыкой – это уж точно, подумал тогда я, а ладонь словно сама собой нащупала рукоять сабли.

Из сна меня выдернул поток света, ударивший в глаза. Я резко выпрямился на лавке, пальцы сами собой нашли чехол с секачом. Оказывается, я даже его не снял, что достаточно опрометчиво с моей стороны. Быстро освободив оружие, поспешил на арену и вполне закономерно оказался последним. Оба противника уже стояли на песке, дожидаясь меня и внимательно приглядываясь друг к другу. Я, стараясь двигаться как можно быстрее, но без суеты, прошел к своему месту, замыкая треугольник.

Наша дуэль капитанов будет весьма необычной – такие редки даже на Больших играх, и называют их отчего-то Карфагенскими. Вроде бы термин пришел из колумбийских колоний этого государства, но утверждать не стану – не силен в терминологии. Схватка двух противников, примерно равных в силе, это уже достаточно сложно, а когда их трое, то она превращается в настоящую рулетку, где на результат не может положиться никто, даже сам Господь Бог.

Пока шагал по скрипящему под сапогами песку, внимательно глядел на будущих противников. В том, кто будет первым, я почти не сомневался – вот только считал, что драться придется лишь с ним одним. Знакомый мне еще по пиру в наш первый день в Бухаре капитан Джеймс Эбернети щеголял новеньким, с иголочки, красным мундиром. Не удивлюсь, если он на каждый бой надевает свежий, раз финансы позволяют. Мундир дополнял стандартный набор кожаной брони со стальными накладками и капеллину с полузабралом. На плече капитана лежал тяжелый двуручный меч.

А вот второй враг был куда интересней. Я бы не взялся определить национальную принадлежность, потому что длинная и тощая на вид фигура его была замотана в черный балахон с головы до самых пят, и, пока он не двигался, даже ног было не увидать. Голову скрывал низко надвинутый на лицо капюшон, поэтому его и нельзя было разглядеть. Но куда больше лица и ног взгляд привлекало его оружие – пара египетских хопешей, такие я видел у Яхмоса ап Фта. Даже беглый взгляд позволял понять – оружие это отменного качества. Да и боец не хуже.

Стоило мне занять свое место, как трубы пропели начало схватки. Ни один из нас, конечно же, не ринулся в атаку. Мы с Эбернети перехватили свое оружие для боя, но продолжали стоять, будто вросли в песок арены. Черный же даже не поднял рук – лишь раздался короткий металлический звон. Раз, другой, третий. Только после пятого я понял, что это черный неуловимыми короткими движениями звякает клинками хопешей друг о друга. Эти звуки выводили из равновесия, не давали сосредоточиться на схватке и, что самое неприятное, были неритмичными. Я не знал, когда раздастся следующий звякающий удар – через мгновение, меньше секунды или же когда капля пота сползет по моему виску почти до самой челюсти. Я сжал зубы до скрипа, стараясь не поддаться на эту простую, но столь эффективную провокацию. Слишком хорошо знал главное правило Карфагенской дуэли – всегда гибнет атаковавший первым.

Я старался глядеть Эбернети прямо в глаза, которые хорошо было видно не в слишком узких прорезях полузабрала. Он не отводил взгляда с моего лица. Теперь все решает выдержка. Кто первый поддастся на провокацию черного, тому и лежать на кровавом песке.

Нервы не выдержали у британца – я поймал быстрый взгляд в сторону черного. Лишь на мгновение он выпустил меня из поля зрения, и я не дал ему второго шанса. Стремительный выпад секача с короткого подшага – ложный, легко читаемый в обычном поединке финт. Однако сейчас все иначе. Клинок свистит, пролетая мимо легко уклоняющегося противника, заставляя его сместиться к черному, подойти на те же самые полшага. И тот смог достать Эбернети – чем, конечно же, не преминул воспользоваться. Стремительно поднялись полы одеяния – темная фигура метнулась по песку, вскидывая оба хопеша. Как оказалось, не для атаки, а чтобы принять на их лезвия тяжелый клинок двуручного меча. Эбернети решил атаковать, он полагался больше на силу и вес своего оружия, считая, что тощий на вид, вооруженный лишь легкими хопешами враг не сумеет отбить его могучий удар. Однако смог.

Черный поймал тяжелый клинок в захват и, зажав лезвиями хопешей, пускай не без труда используя инерцию вражеского замаха и вес его оружия, свел его в сторону. Эбернети резво отпрыгнул назад, плавным движением освобождая меч. Тут бы мне его и атаковать, но он ждал именно этого, а потому я лихо, с плеча, рубанул черного. Подставить оба хопеша тот уже не успевал, предпочтя разорвать дистанцию. Он ушел из-под удара плавным движением, больше всего напомнившим танцевальное па. И почти тут же мне пришлось парировать быстрый выпад Эбернети, но я был готов к этому, даже ждал его атаки. Наши клинки скрестились, породив целый сноп искр. Эбернети атаковал снова с прежней яростью, ничуть не сказавшейся на его мастерстве. Я отбил и второй выпад, но это стоило мне известных усилий. А вот на третьем я резко шагнул вперед, не дав противнику как следует замахнуться, и сам нанес быстрый удар по основанию клинка своим секачом. Эбернети был готов к такому повороту событий, но вот толчка стальной рукояткой под ребра явно не ожидал. Кожаная броня, конечно, частично сдержала мой удар, но я был достаточно близко, чтобы услышать треск костей.

Развить успех не удалось – на меня летел черный с хопешами, уже занесенными для смертельного удара. Я прыгнул вперед, перекатываясь через правое плечо, и тут же вскинул секач, защищаясь от возможной атаки. Однако оказалось, что я не совсем верно оценил намерения черного. Он целил не в меня, а в Эбернети. Британец сумел каким-то чудом отбить один хопеш, приняв его на широкий клинок своего меча, однако второй в тот же миг глубоко вошел ему в правый бок. Остро отточенное лезвие вспороло брюшину. Черный почти тут же освободил оружие. Из раны на боку Эбернети хлестал поток темной крови. Она выливалась мощными толчками, что не оставляло сомнений – рана смертельная.

Сейчас нас с черным разделял лишь умирающий британец, и я решил, что не воспользоваться такой возможностью глупо. Смертельно глупо! Не поднимаясь с колена, прыгнул на врага. Однако даже секач для удара заносить не стал – моей целью было уже мертвое тело Эбернети. Я врезался в него плечом, толкнув изо всех сил на черного. Тот отскочил назад, чтобы не попасть под падающий труп, но правая рука его оказалась слишком далеко от тела – это было единственным выходом из сложившейся для него ситуации, ведь зажатый в ней хопеш все еще был скован вражеским клинком. Тяжелый двуручник, выпавший из стремительно слабеющих рук Эбернети, так и норовил увлечь за собой и зацепившееся за него оружие черного. Продолжением движения я сделал глубокий выпад секачом – ведь им можно не только рубить, но весьма эффективно колоть.

Острый угол клинка распорол руку черного – на темной ткани его плаща появился сначала длинный разрез, а после показалась и кровь. Я умудрился достать до подмышки, судя по тому, как рука черного повисла плетью, а рукоять хопеша выпала из пальцев.

И почти тут же он кинулся в стремительную атаку. Черный бил быстро, в этом ему не откажешь. Атака его была расчетливой, а отнюдь не отчаянной. Я не успел бы отразить ее мечом или иным оружием, но у меня в руках был мой секач, и вряд ли черный мог предвидеть, что против него выйдут с чем-то таким. До схватки с Лэйрдом мне не доводилось сталкиваться ни с чем подобным. Видимо, как и черному. Я принял удар его хопеша на стальную рукоять секача и тут же рванул его к себе, зажимая вражеский клинок между нею и обратной стороной моего клинка. И тут же, используя инерцию собственного движения, сделал короткий выпад. Широкий конец клинка врезался в живот черного, заставляя того переломиться почти пополам. Он вошел в тело глубоко, почти не встречая сопротивления. Я тут же шагнул назад, рывком попытавшись обезоружить врага, и мне это удалось. Хопеш вырвался из пальцев черного и упал к моим ногам. Почти одновременно с ним на песок арены опустился и сам черный, поникнув прикрытой капюшоном головой. Левую руку он прижимал к глубокой смертельной ране на животе.

Я замер на несколько мгновений, отчетливо слыша за спиной скрип кожаной брони бьющегося в последних судорогах агонии Эбернети, шелест песка, загребаемого сапогами. Черный же не издавал ни звука, он за всю схватку не проронил ни слова, не было ни единого боевого клича или стона боли. Даже плащ его «говорил» больше – хлопал при стремительных движениях одетого в него человека. Черный и сейчас стоял передо мной на коленях молча, склонив голову в капюшоне, признавая поражение. Только на играх в Бухаре это может означать одно – смерть. Никакого иного исхода эмир не примет – это я понимал со всей отчетливостью.

Нет, не испытывал никаких угрызений совести по поводу убийства беззащитного уже противника. Он был врагом и должен умереть – таков закон для всех вышедших на арену. Непреложный закон для любого игрока. Если ты не готов принять его, то тебе нечего делать в нашей профессии, жестокой и кровавой. А самое главное, не терпящей слюнтяев и любителей порассуждать о ценности всякой человеческой жизни.

В этот момент я просто тянул паузу – чисто театральный эффект, без них в нашем деле тоже никак. Убивать и умирать надо уметь красиво, и черный это отлично понимал. Я эффектно взмахнул секачом и опустил его на левое плечо черного, разрубив его почти до середины груди. Уверен, он умер мгновенно. В отличие от капитана Эбернети, добивать которого не стал, а просто перешагнул через конвульсивно подергивающееся тело и направился к ближайшему выходу с арены.

Лишь когда сделал третий шаг, публика на трибунах разразилась овацией. И это стало мне лучшей наградой.