Граф де Кревкёр хотел как можно скорее покинуть Водачче, однако сам отлично понимал, что сделать это у него получится очень не скоро. Лишь присутствие его чёрных рейтар не давало зародиться в голове торгового князя, а в самом скором времени полноправного адрандского герцога Альдиче Мондави мыслям о предательстве. Конечно, с Салентиной тот порвал навсегда, а вот переметнуться к Билефельце и называть Рихтера III кайзером мог запросто. Тем более что из Эпиналя не было никаких вестей. И именно это заставляло де Кревкёра тревожиться всё сильнее день ото дня.

Первые дни, пока ещё шли бои на улицах, граф не задумывался над этим. Надо было добивать врагов новой власти, приструнивать особо разбушевавшихся ландскнехтов, останавливать грабежи и мародёрство, разбираться с преступниками, взяв на себя роль командира гарнизона. Потом вместе с командовавшим ландскнехтами Георгом Лангемантелем, упорно именовавшим себя капитаном несмотря на то, что его «Чёрный легион» не уступал по численности даже не полку, а небольшой армии, они организовывали караульную службу на стенах, патрули внутри них и за пределами. Последние, само собой, полностью легли на плечи чёрных рейтар, хотя и в городе работы хватало. Вот только в предместьях рейтар люто ненавидели из-за резни, устроенной тамошней страже в ночь перед входом в Водачче. Если в самом городе рейтары почти никому не пустили кровь и их скорее уважали, ведь именно чёрные всадники останавливали распоясавшихся ландскнехтов, то за стенами их палаши и пистолеты собрали изрядную кровавую дань. Меньше чем полуэскадроном рейтары за стены не рисковали выбираться.

И всё же жизнь в Водачче постепенно если не налаживалась, то вливалась в мирное русло. Горожане всё ещё ходили, будто пыльным мешком стукнутые, и это не удивительно. За год власть в Водачче сменилась дважды, а если добавить к этому ещё и события на соборной площади, которые пересказывались многократно, обрастая всё новыми ужасными подробностями и превращаясь в какие-то небылицы, то состояние большей части горожан было легко объяснимо.

Денег Мондави не жалел и щедро платил каменщикам, строителям и просто рабочим, кто отправится на восстановительные работы в порту, пострадавшем более других частей города. Кроме того, он разумно предложил купцам вступить в долю за освобождение от налогов на срок, пропорциональный внесённым на городские нужды деньгам. Сметливые люди поняли, что каждый вложенный сегодня медяк завтра может вернуться двумя-тремя, а судя по внушительному количеству солдат, Мондави пришёл сюда всерьёз и надолго, и охотно давали деньги. К тому же Мондави не стал отменять торговых привилегий, выданных предыдущим дожем, что также настроило торговые гильдии — одну из основных сил Водачче — на позитивный лад.

Разбираться со всем этим де Кревкёру было не интересно, а потому он отлучался из города при первой возможности. Не имевший таких поводов Лангемантель всякий раз смотрел на Кревкёра с укоризной во время совещаний в штабе, которые Мондави устраивал раз в неделю. Пока ещё торговый князь желал быть в курсе всех событий в городе и его ближайших окрестностей.

Очередной повод для долгожданной отлучки де Кревкёр получил, когда его рейтары доложили о появлении в паре лье от пригорода знакомых уже чёрных всадников Джованни делла Банда Нере. Не разобраться лично с конными аркебузирами — явной разведкой салентинцев, за которыми могут последовать и, скорее всего, последуют куда более серьёзные силы, к примеру, кондотьеры Бартоломео Сконьи, — де Кревкёр, конечно же, не мог и покинул Водачче на следующее утро. Город, когда он уезжал, уже начал готовиться к осаде.

Кревкёр быстрой рысью миновал озлобленный пригород, где всё ещё, несмотря на жестокие рейды как рейтар, так и ландскнехтов Лангемантеля, можно было получить пулю или арбалетный болт, и направил коня туда, где в последний раз видели всадников «чёрных полосок». Не прошло и часа по ощущениям графа, как они встретили-таки конных аркебузиров. Это оказался небольшой разъезд, явно не собирающийся пускаться вскачь при виде рейтар.

— К бою! — велел де Кревкёр, доставая из ольстры пистолет и взводя курок.

Дальнейшее казалось графу простым и понятным — привычная с юности конная сшибка, выстрелы, рубка, и кто — кого! Однако судьба преподнесла ему сюрприз. Командир разъезда «чёрных полосок» не отдал приказа отступать или скакать навстречу, вместо этого он вскинул правую руку, в которой было зажато древко с белым флагом.

— Что за Баал?! — выругался де Кревкёр, осаживая коня. — Переговоры? — Однако он был человеком рассудительным и спрятал пистолет обратно, правда, оставив на всякий случай взведённым. Надёжное изделие норберских мастеров с дорогим, но оправдывающим каждый потраченный на него ажендор колесцовым замком прежде ни разу не подводило его. — Посмотрим, что они хотят нам сказать. — Граф уже размеренной рысью направил коня к «чёрным полоскам». — Оружие держать наготове.

В последних его словах не было смысла — рейтары всегда готовы к драке, особенно если впереди маячит враг, с которым давно хотели скрестить клинки. Де Кревкёр знал это, однако хотел придать уверенности самому себе. Он очень не любил, когда происходило нечто, чего он не понимал, а «чёрные полоски» под белым флагом совсем не вписывались в привычную графу картину мира.

— Честь имею представиться, — произнёс командир рейтар на салентинском, которым де Кревкёр, как любой адрандский аристократ владел, — Каприно Бергамаско, уполномоченный офицер для особых поручений при Джованни делла Банда Нере, командире лёгкой кавалерии на службе Отца Церкви.

— Длинный титул, но что стоит за ним? — поинтересовался на адрандском де Кревкёр, дав понять собеседнику, что понял его, однако, как всякий уважающий себя адрандец, тем более дворянин и аристократ, не привык говорить на другом языке, нежели родном.

— Предложение к командиру чёрных рейтар, графу де Кревкёру, — ничуть не смутился офицер для особых поручений и ответил на довольно прилично адрандском, — о встрече с моим командиром. Джованни делла Банда Нере готов прибыть в указанное вами место в течение одного часа.

— Вам повезло, юноша, — позволил себе усмехнуться граф, — граф де Кревкёр перед вами. Передайте своему командиру, что я буду ждать его здесь час.

Каприно Бергамаско отсалютовал графу на салентинский манер и развернул коня. Следом за ним поскакали и остальные «чёрные полоски».

Провожая их взглядом, Кревкёр думал, что у Джованни делла Банда Нере, наверное, прорва таких вот офицеров для особых поручений. Ведь он должен был приставить к каждому разъезду по одному, чтобы передать сообщение — не могла же их встреча быть совпадением, тем более что в них граф не верил.

Увидев знаменитого Джованни делла Банда Нере, граф же Кревкёр едва удержался от пошлого «я думал, вы выше ростом». На самом деле командир первого среди кондотьерских полка конных аркебузиров, считавший себя едва ли не создателем лёгкой кавалерии как рода войск, с чем сам де Кревкёр был, к слову, не согласен, не имел в своём облике ровным счётом ничего примечательного. Доспехам он предпочёл дублет по салентинской моде с обязательной траурной повязкой на рукаве, поверх него, правда, надел кирасу, но, как и де Кревкёр, на голове носил не шлем, а широкополую шляпу с ярким плюмажем. Оценил граф и пару ольстр, и шпагу, что носил командир «чёрных полосок».

Чёрные волосы Джованни стриг коротко, а лицо его ничем не выделялось среди лиц других всадников, прибывших на место даже раньше обозначенного де Кревкёром времени. И не скажешь, что за такой заурядной внешностью скрывается едва ли не лучший командир кавалерии Святых земель, или по крайней мере Феррианского полуострова.

После формальных представлений и приветствий, которые обе стороны свели к минимуму, Джованни первым обратился к де Кревкёру. Говорил он на адрандском, то ли офицер для особых поручений рассказал ему, то ли Джованни достаточно хорошо был знаком с заносчивым нравом адрандской аристократии.

— Граф, видит Господь, ведь мы с вами стоим под Его солнцем, что я бы с куда большим удовольствием скрестил с вами клинки, нежели исполнил свою нынешнюю миссию.

— В чём же она состоит? — поинтересовался де Кревкёр, хотя вопрос его был лишь данью вежливости, раз уж собеседник замолчал, попросту невежливо не задать его.

— Я здесь в роли гонца дурных вестей, — с охотой, правда, весьма мрачным тоном, ответил Джованни. — Они мрачны в равной степени для меня и моей Родины, решившей отказаться от Водачче и земель предателя Мондави, но также и для вас.

— Расскажите же обо всём толком, капитан.

Де Кревкёру пришлось постараться, чтобы в голос не прорвались такие привычные повелительные нотки. Приказывать что-либо Джованни делла Банда Нере он не имел права.

— Когда в Совете Высоких узнали о том, что случилось в Водачче, и о том, что предатель Мондави переметнулся к вашему сюзерену, там много топали ногами, потрясали кулаками, призывали «смять и обуздать». Но потом выяснилось, что на это самое «смять» и тем более «обуздать» нужно много денег. Земельный банк предложил своих солдат в обмен на то, что их командир, Бартоломео Сконья, станет руководить всей армией. Привлекли меня с «чёрными полосками». Даже наняли целый полк билефелецких ландскнехтов, которые давно уже маются без дела. В кои-то веки Совет Высоких решил не скупиться.

— Это весьма неприятные новости для меня и моего сюзерена, принявшего под свою руку Водачче, и торгового князя Мондави, — покачал головой де Кревкёр, — но я не нахожу их неприятными для вас и вашего отечества.

— О нет, граф, о нет, — ответил тем же жестом Джованни. — Неприятные для нас обоих новости пришли из Эпиналя.

И он продолжил уже без вежливых пауз сухо, коротко рассказывать о событиях, которые происходили в сотнях лье от Водачче. Однако они напрямую влияли на судьбы тех, кто по приказу герцога Фиарийского отправился в этот город, чтобы отдать его в руки своего сюзерена.

Граф Кампо-Бассо был весьма доволен собой. Брать столицы чужих государств — разве может о чём-то другом мечтать настоящий полководец? Его наёмники вошли в город, конечно, не без помощи гвардии герцога Фиарийского, весьма вовремя оказавшейся вблизи сразу нескольких ворот. Затем были отчаянные уличные бои, расстрел казарм с засевшими в них солдатами гарнизона из пушек, взятие арсенала, которое стоило людям Кампо-Бассо больших потерь, ну и в финале, конечно же, штурм королевского дворца. Эти несколько лихих дней слились в один — полный крови и стали. Кампо-Бассо вместе с герцогом Рене Львом руководил войсками, сам водил наёмников на штурм арсенала, где полегли до него несколько офицеров, и это сильно подорвало боевой дух. Наконец, сразился в поединке с командиром пешей гвардии королевского дома, охранявшей дворец, — могучим Этьеном де Виньолем.

Кампо-Бассо видел, что его наёмники и люди герцога Фиарийского никак не могут взять дворец, обороняемый де Виньолем, и, зная необузданный нрав его, решился на отчаянный шаг. Он вызвал Виньоля на пеший поединок и вышел к нему с двуручным мечом в руках. Кампо-Бассо имел привычку узнавать о своих значимых врагах как можно больше, а потому был в курсе, что Виньоль застрял в тех благословенных, по его мнению, временах, когда настоящие рыцари решали все вопросы при помощи таких вот мечей. Кампо-Бассо и сам недурно владел двуручным мечом, иначе не решился бы на поединок, однако ему удалось победить, лишь применив несколько подлых приёмов, каких в его коллекции фехтовальных уловок и трюков было невероятное количество.

И всё равно граф с дрожью вспоминал эту схватку — звон тяжёлых клинков, искры, рассыпающиеся от их столкновения, всё более яростные и сильные удары Виньоля, которому, казалось, каждый взмах только прибавлял выносливости, в то время как руки и спина Кампо-Бассо наливались огненной болью и свинцовой усталостью. Но граф взял верх, уронив Виньоля наземь и прикончив, прежде чем тот успел подняться. Не слишком рыцарски, зато победа в его руках.

Эта победа воодушевила солдат герцога Рене Льва и собственных наёмников Кампо-Бассо — они ворвались во дворец, смяв сопротивление ошеломлённых гибелью могучего командира гвардейцев. Однако ни короля, ни кардинала Рильера, ни многих приближённых его величества там не нашли. Те успели вовремя покинуть не только дворец, но и столицу. И это несколько омрачало победу герцога Фиарийского, как считал граф Кампо-Бассо. Однако Рене Лев, пришедший вскоре приветствовать победу Кампо-Бассо, ничуть не расстроился по этому поводу.

— Я считал, вы хотели заполучить его величество себе в руки, — с обычной своей подкупающей прямотой заявил граф, — но мы упустили его.

— Не его величество наш главный враг, отважный граф, — покачал головой, с которой лишь недавно снял свой золочёный шлем, украшенный гривой льва, подарком одного из вассалов, который охотился на этих дивных зверей в саваннах Чёрного континента, — вовсе не его величество. Красный паук бежал, и это беспокоит меня куда сильнее. Его высокопреосвященство уже шевелит лапками, готовя нам неприятности, где бы они с его величеством сейчас ни прибывали.

— Я думал, ты хочешь… — удивился Луи де Лоррен, эпинальский коадъютор и младший брат герцога Рене.

— Отнюдь, дорогой брат мой, — возразил тот. — Я не причинил бы его величеству никакого вреда, попади он мне в руки прямо сейчас. Убей я его — стану проклятым Господом и знатью узурпатором. Нет! Король нужен Адранде, а что нужно королю — дворец и парк. Клянусь, у него будет и то, и другое. Пусть живёт в своё удовольствие, а государственные дела предоставит тем, кому они интересны и кто умеет с ними справляться.

— Но что будет с Рильером? — спросил у него Лоррен.

— Ты заменишь его в ближайшее время, брат мой, — улыбнулся Рене Лев, который также не чурался боёв и водил в атаки своих гвардейцев на вражеские порядки. — Покинувший свою паству кардинал никуда не годен — Рильер не вернётся в Эпиналь!

— И всё же, быть может, надёжнее было бы… — Развивать мысль Кампо-Бассо не стал, однако намёк был более чем ясен, и герцог Фиарийский бросил на наёмника гневный взгляд.

— Милостью Господа наш король Антуан Восьмой ленивей последних Хлодионов,[20] — герцог постарался смирить свой гнев и говорил почти ровным тоном, — вот пускай, подобно Гильдерику Последнему совершенно не интересуется политикой вообще и собственным королевством в частности. Я не желаю обагрять руки священной кровью короля, чтобы взойти на его престол. Я уже говорил брату и тебе повторю, Кампо-Бассо, пускай его величество царствует в своём дворце и вволю гуляет по парку, а править буду я.

Граф Кампо-Бассо склонил голову, принимая его слова, однако по душе ему они вовсе не пришлись.

Их кони шли шагом по пыльной равнине. Эскорт ехал на некотором отдалении, и рейтары де Кревкёра с «чёрными полосками» Джованни не сводили друг с друга взглядов. Стоит их командирам, вроде бы мирно беседующим, сделать неверный жест, который можно истолковать как призыв к атаке, и всадники тут же ринутся им на помощь, а скорее даже примутся с азартом резать друг друга. Благо ольстры с торчащими оттуда пистолетными рукоятями предусмотрительно открыты, и тяжёлые палаши готовы покинуть ножны в считанные удары сердца.

Понимая это, граф де Кревкёр и Джованни делла Банда Нере старались быть как можно сдержанными в жестах, чтобы ненароком не спровоцировать своих людей на бессмысленную драку.

— Из вашего рассказа следует, что дела у моего сюзерена идут самым наилучшим образом, — сказал де Кревкёр, когда Джованни прервал рассказ, чтобы сделать пару глотков из своей фляги. — Кто владеет Эпиналем, ещё владеет всей Адрандой, однако для старой знати потеря столицы — это потеря чести королём. Трон под его величеством и без того качался, но мой сюзерен, образно говоря, выбил его из-под короля.

— И тот плюхнулся на собственный зад, приземлившись в одном из замков долины Легера, — позволил себе усмехнуться Джованни, правда, не сильно усердствуя, ведь он подшучивал над королём своего собеседника, а чванливые адрандцы никому не позволяли смеяться над своими монархами, даже если сами при этом хохотали над ними дни напролёт. — В то же время ваш сюзерен, воспользовавшись случаем, объявил себя коннетаблем и от своего имени собрал знать в Амбуазском замке, где, как выяснилось, скрывался Антуан Восьмой.

— Смелое решение, — одобрил действия сюзерена граф де Кревкёр. — И, конечно же, мой сюзерен отправился в Амбуаз, чтобы самому принять участие в этом конклаве.

— Само собой, — кивнул Джованни делла Банда Нере и продолжил рассказ.

Амбуазский замок оказался просто нафарширован знатью, причём самых видных фамилий Адранды. Не замедлили прибыть и послы почти всех стран Святых земель. Так что гостей в достаточно приличных размеров замке оказалось едва ли не больше, чем он мог вместить. Ведь многие гости никак не могли обойтись одной или двумя комнатами, а его величество вместе с кардиналом Рильером и вовсе занимали целый этаж.

Герцог Фиарийский почти непрерывно с кем-нибудь общался. Одних он вызывал к себе, давая понять, что приглашение — едва ли не высочайшая милость. К другим наведывался сам, чтобы просидеть в их комнатах несколько часов за вином и лёгкими закусками, и снова подавая это, как свою милость к собеседнику. Он нарочито избегал королевского крыла и делал вид, что его совсем не интересует, что происходит там.

Каждый вечер герцог общался с несколькими доверенными лицами, которые шпионили для него в королевском крыле, а также сообщали о переговорах, что вели его величество и особенно кардинал Рильер с ключевыми фигурами среди старой адрандской знати.

В переговорах в дело шли все приёмы и уловки, ничто не могло быть слишком грязным или слишком затратным в той игре, что велась в эти дни в Амбуазском замке. Взятки давали золотом, торговыми привилегиями, пашнями, реками, лесами и поместьями, из рук в руки переходили замки и города, — именно так решалась судьба адрандской короны.

Многие уговаривали герцога Фиарийского на открытый мятеж против короля. Даже его родной брат, не отказавшийся от этой идеи, продолжал увещевать Рене Льва. На одном из вечерних пиров, что герцог закатывал регулярно, эпинальский коадъютор провозгласил тост за здоровье короля Адранды и при этом более чем выразительно посмотрел на брата. Однако Рене Лев лишь улыбнулся в ответ и добавил, что он поднимает бокал за здоровье Антуана Восьмого.

— Почему, брат, почему?! — ближе к полуночи того же вечера спрашивал у него Луи де Лоррен. — Почему ты упорно отказываешься надевать корону?

— Мне довольно коннетабльского жезла, — отвечал Рене Лев. — Смена династии — всегда потрясение для страны. Да и не стоит торопиться, брат мой. Мы начнём с того, что уберём Красного паука, а ты займёшь его место у трона. Пока его величество будет веселиться в своём дворце и гулять по парку, мы станем править. Когда же он отправится к Господу бездетным — ведь выбирать себе супругу и заводить наследников он явно не желает, вот тогда и посмотрим, кому в руки упадёт корона.

— Не слишком ли далёкая перспектива, брат, — с сомнением покачал головой коадъютор.

— Мне надоело повторять, брат, — в голосе герцога Рене зазвенел металл, — я не стану кровавым узурпатором, который наденет на себя корону, снятую с трупа. И более на сей счёт я ничего слышать не желаю.

Большие напольные часы пробили полночь, как будто ставя точку в разговоре, однако это была не последняя беседа герцога в ту ночь. В дверь его покоев постучался слуга и доложил, что прибыл валендийский посол.

— Точен, словно билефелецкие пистолеты, — усмехнулся Рене Лев и велел приглашать посла.

Тот был одет в чёрное, словно монах, и лишь шитый золотой нитью кант выдавал в нём гранда первого класса, имевшего привилегию говорить с королём и получать ответы с покрытой головой. На шее его висела массивная золотая цепь с рубином, а пальцы украшали кольца. Правда, от своих соглядатаев герцог знал, что это золото составляет едва ли не всё состояние валендийского посла, почти разорённого недавно отгремевшей на его Родине гражданской войной.

Гранд не отказался от вина, однако лишь пригубил его, только для вида, и сразу перешёл к делу.

— Герцог, я принёс для вас тревожные вести. Его величество, король Антуан, собрал вокруг себя две дюжины самых верных гвардейцев, набранных лично д’Эперноном — самым доверенным из миньонов короля. Он набрал из провинции, среди безденежных дворян, и они преданы ему, будто свора голодных псов.

— Ему или королю? — уточнил коадъютор.

— Д’Эпернону, — ответил валендийский гранд, — лично и только ему, я в этом уверен.

— Их было больше, когда мой верный Кампо-Бассо вошёл в Эпиналь и хотел арестовать короля во дворце, — заявил герцог Фиарийский. — Около полусотни, может, немногим меньше. Они славно послужили королю, когда тот бежал из дворца. Уверен, тогда в столице погибла половина из них. Но что тревожного в личной гвардии? У каждого разумного и пекущегося о своей безопасности человека таковая имеется. И держать при себе нищих провинциальных дворян, живущих лишь своей шпагой, весьма разумное решение.

— Я не зря, упоминая их, назвал этих дворян сворой голодных псов, герцог, — покачал головой валендийский посол. — Его величество хочет спустить их на вас.

— Не посмеет, — возразил ему Рене Лев. — Его псы обломают зубы, а старая знать откажется от него. Попытайся его величество решить вопрос столь пошло, и он точно лишится трона.

— Но вы можете использовать эту свору против короля, брат мой, — заметил коадъютор. — Они — доказательство его слабости и неуверенности в собственных силах.

— Это будет хороший ход, — согласился валендийский посол, — и всё же я бы рекомендовал вам, герцог, если вы, конечно, желаете знать моё мнение, действовать более решительно.

— Решительные действия, если вы желаете знать моё мнение, довели вашу Родину до гражданской войны. Я не хочу идти по тому же пути. Но я благодарен вам за предупреждение и советы.

Посол вежливо раскланялся и покинул покои герцога.

— Ты так уверен, что король не натравит на тебя этих псов? — удивился Луи де Лоррен, стоило за валендийским грандом закрыться двери.

— Ты очень верно уточнил, кому именно они преданы, — снова усмехнулся Рене Лев, — и валендиец ответил, что д’Эпернону. Мой верный Кампо-Бассо намедни имел краткую беседу с архиминьоном его величества. Д’Эпернон пожаловался, что вынужден платить своим людям из собственного кошелька, а тот скоро покажет дно. От короля и Красного паука он ни медяка не получил, его кормят словами, а ими долго сыт не будешь.

— И если король лишится даже их, то распишется в полном бессилии.

— Совершенно верно, брат мой, и вот тогда-то знать поймёт, что Адранда нуждается в твёрдой руке, которая должна править страной. А чья рука может быть твёрже, нежели коннетабльская?

Однако и валендийский посол не был последним посетителем герцога Фиарийского. Хотя на визит этого он никак не рассчитывал.

Рене Лев уже собирался попрощаться с братом и навестить будуар поселившейся неподалёку от его покоев маркизы де Нуармутье, как в двери снова постучался слуга.

— Кого ещё принесло? — удивился герцог, однако слуга доложил, что к его светлости пожаловал господин д’Эпернон.

— Если уж сам архиминьон пришёл ко мне, — усмехнулся Рене Лев, — то песенка его величества спета.

Королевский любимчик, который вопреки расхожему мнению вовсе не был трусом, что доказал во время схватки во дворце, когда со шпагой и пистолетом оборонял его величество на всём пути до ворот, был одет с иголочки, холёные руки его скрывались под перчатками тонкой кожи, правда, обычных для него колец и перстней на пальцах не было, да и цепи на шее — тоже. И это многое сказало герцогу Фиарийскому.

— Я прибыл к вам, ваша светлость, — как всегда, тон д’Эпернона был угодлив до подобострастия, — чтобы передать слова его величества. Наш повелитель, — он особенно подчеркнул тоном слово «наш», — приглашает вашу светлость для приватных переговоров в свой кабинет.

— И когда его величество хочет видеть меня?

— Завтра, как можно раньше утром, — ответил д’Эпернон. — Он хотел бы видеть вас до начала переговоров со знатью, в час примы,[21] когда его величество завершит молитву.

— Непременно буду, — кивнул герцог, — однако для того, чтобы передать такую весть довольно и простого слуги. Отчего же ко мне явились вы? Или его величество больше никому не может довериться?

— Пока он доверяет мне и моим людям, однако за это доверие надо платить. Я не нуждаюсь в содержании, но не могу содержать ещё и дюжину набранных в провинции дворян. У них нет ничего за душой, кроме шпаги и любви к Отечеству. Они готовы защищать короля. Но тот платит им самой чёрной неблагодарностью. За него проливали кровь во дворце, когда его штурмовали наёмники графа Кампо-Бассо, половина из них осталась там. И как за это отплатили? Лишь пустыми словами о том, что когда кризис пройдёт, мы получим всё, что нам причитается.

— Скромно, — поддержал его герцог, — более чем скромно.

— Я пришёл к вам, ваша светлость, чтобы вы поддержали нас завтра на собрании знати. Прошу выплатить обещанное моим людям из королевской казны.

— Если вы не запросите чересчур много, то, думаю, знать не откажет вам и принудит его величество погасить этот долг.

— Тогда мы будем в долгу у вас, ваша светлость.

Такой намёк не понял бы только полный идиот, а уж им-то герцог Фиарийский точно не был. Он тепло попрощался в д’Эперноном, а после с коадъютором, и, распорядившись насчёт раннего завтрака, отправился-таки к маркизе де Нуармутье. Правда, ласкам её он предавался недолго, помня о том, что завтра в час примы должен быть на приёме у короля.

Завтрак герцога был коротким и лёгким, Рене Лев не желал перетруждать чрево, памятуя о советах своего врача, говорившего, что кровь после обильного приёма пищи приливает к желудку и голова соображает из-за этого хуже. На встрече с королём герцогу нужна была ясная голова.

Сняв с тарелки салфетку, он обнаружил, что на обратной стороне её написано чьей-то торопливой рукой: «Не ходите к королю, вас убьют». Завтракавший в одиночестве, чтобы собраться с мыслями, герцог несколько мгновений изучал эту надпись, после чего в ярости скомкал злополучную салфетку и швырнул её на пол.

— Не посмеет! — заявил он непонятно кому, поднимаясь из-за стола.

Аппетит пропал совершенно, и герцог взял с собой лишь фарфоровую бонбоньерку с ранним халинским виноградом. Он ел по одной виноградине, кидая их рот, и шагал по коридорам Амбуазского замка в одиночестве. Чего может бояться почти всемогущий герцог Фиарийский, человек, который владеет Эпиналем? Рене Лев отлично знал, что его за глаза давно уже зовут «королём столицы».

Герцог без страха вошёл в королевское крыло замка. Двое стоявших у лестницы гвардейцев пропустили его без единого слова. Виноград в бонбоньерке почти закончился, и Рене Лев уже подумывал, куда бы пристроить её. Он оглядел небольшую приёмную, в которую превратили комнату для слуг, граничившую с королевскими покоями. Но все столы здесь были заняты. За ними сидели скромно одетые дворяне, скорее всего, из числа той самой дюжины верных королю людей. Не таких и верных, если судить по разговору с их предводителем. Они не то играли в киркат или чатурангу, не то изображали игру, склонившись над досками. Таким, как эти господа, ближе кости или карты, однако королевская приёмная не место для подобных развлечений.

— Ваша светлость, — обратился к герцогу королевский секретарь, вместе с двумя гвардейцами дежуривший у дверей в покои его величества, — его величество благодарит вас за пунктуальность и ожидает вас.

Напольные часы, стоявшие в углу приёмной, пробили шесть раз, подтверждая слова секретаря. Их размеренные удары заставили дворян оторваться от игры, но к шестому все снова склонились над досками. Перед герцогом Фиарийским распахнулись двери королевских покоев, и он, миновав гвардейцев и секретаря, вошёл в переднюю.

Конечно же, его величество не мог ограничиться лишь одной комнатой — в общей сложности его покои насчитывали их пять штук, и это только те, где обитал сам король. Ещё с полдесятка были выделены для его свиты и слуг, а две занимал кардинал Рильер.

В передней, через которую герцог хотел пройти в кабинет короля, он увидел шестерых скромно одетых, как и те, кто остался в приёмной, дворян. Они как будто преграждали путь герцогу к дверям кабинета. Однако Рене Лев не обратил на них внимания и сделал несколько уверенных шагов, закинув в рот последние виноградины из бонбоньерки.

Тут он услышал топот ног за спиной и, обернувшись, увидел, что дворяне, игравшие в приёмной, вслед за ним торопливо вошли в переднюю. Двери за их спинами закрылись.

Только тогда Рене Лев обратил внимание, что руки всех их нетерпеливо тискают рукоятки кинжалов, заметил поджатые губы и взгляды, какие бывают лишь у людей, собирающихся совершить убийство.

И всё же герцог Фиарийский сделал ещё несколько шагов к дверям королевского кабинета. Это стало своего рода сигналом для окруживших его, но державшихся на расстоянии, будто псы вокруг кабана, дворян.

Первым не выдержали нервы у молодого фианца де Монсерьяка. Выхватив кинжал, он в два прыжка оказался почти вплотную к герцогу и всадил своё оружие ему в живот. По самую рукоять. Рене Лев, не ожидавший такой подлости, не успел даже положить ладонь на эфес шпаги.

— Умри, предатель! — закричал с пеной у рта Монсерьяк, выдёргивая из раны кинжал и замахиваясь для нового удара.

Опомнившийся герцог Фиарийский обрушил на лицо фианца фарфоровую бонбоньерку — осколки бесценной цинохайской керамики, какую не умели делать в Святых землях, и последние виноградины вместе с кровью и парой зубов Монсерьяка посыпались на пол. Рене Лев, оправдывая свою репутацию отменного бойца, успел сжать пальцы на эфесе шпаги, вот только остальные убийцы не сильно отстали от Монсерьяка. Герцогу вцепились в руки, не давая выдернуть оружие из ножен, и одновременно на него со всех сторон посыпались удары кинжалов. В грудь, живот, плечи, несколько попали в лицо, но лишь рассекли кожу, оставив длинные, обильно кровоточащие порезы.

Подобно хищнику из саванн Чёрного континента, облепленного гиенами, герцог Фиарийский взревел и сделал несколько шагов по направлению к королевскому кабинету. Это был не крик убиваемого человека, но воистину рёв умирающего от чужих клыков и когтей льва. Его взяли числом, ему не дали обнажить оружие для своей защиты, он должен был пасть под градом ударов, пронзивших его лёгкие, поразивших печень и почки. Он должен был захлебнуться кровью. Но он сделал ещё три невероятно тяжёлых шага, волоча на себе своих убийц, и лишь тогда силы его иссякли, ноги подогнулись, и Рене Лев, герцог Фиарийский, рухнул на пол.

— Предательство! — нашёл в себе силы выкрикнуть он. — Какое предательство!

И вдруг, как будто ненависть к убийцам придала ему сил, герцог начал подниматься на ноги. Дворяне, замершие с окровавленными клинками в руках, наблюдали за тем, как он медленно, словно вставая из могилы, поднимается с пола. Все были так ошеломлены этим невероятным зрелищем, что могли лишь стоять и смотреть.

Каких невероятных усилий стоил герцогу этот подъём, знает один Господь. Но Рене Лев встал на ноги среди расступившихся в страхе убийц. Он был весь покрыт собственной кровью, костюм его был разорван, почти безумный от боли взгляд его остановился на д’Эперноне, стоявшем в углу, опершись локтем на изящный высокий столик. Королевский фаворит был одет куда более роскошно, нежели этой ночью, на пальцы его вернулись кольца и перстни с драгоценными камнями, на шее же висела привычная толстая золотая цепь. Д’Эпернон держался в стороне от набросившихся на Рене Льва убийц, и костюм его был в полном порядке. Он не обнажил ни шпаги, ни кинжала. Герцог Фиарийский шагнул в его направлении. Он сильно покачнулся вбок, но сумел устоять и сделал ещё один шаг. Всё так же не обнажая оружия, д’Эпернон ножнами шпаги оттолкнул от себя наступающего герцога. Того сильнее повело в сторону, он попытался опереться о стену, на ней осталось кровавое пятно. Однако силы окончательно оставили Рене Льва, и он повалился на пол. Под ним тут же начала растекаться лужа крови.

Самый набожный из бедных дворян, уроженец горной провинции Васкония по имени Бельгард, склонился над ещё дышавшим герцогом.

— Пока ещё теплится в вас искра жизни, просите прощения у Господа и короля, — призвал Бельгард умирающего герцога Фиарийского.

— Помилуй меня, Господь, — произнёс почти неслышно тот и испустил дух.

Всё это время его величество ждал за дверью своего кабинета. Как и было условлено, д’Эпернон открыл её, когда герцог Фиарийский скончался. Тогда король вышел в переднюю и замер над телом Рене Льва.

— Господь мой, как он велик! — промолвил король. — Мёртвый ещё больше, чем живой! — и первым снял шляпу, отдавая последнюю дань своему врагу.

Остальные, кто не потерял головной убор, когда убивал герцога Фиарийского, последовали его примеру.

Завершение рассказа, в привычной для Джованни делла Банда Нере краткой манере, заставило графа де Кревкёра побледнеть. Он крепче сжал поводья, отлично понимая, отчего многие убивали тех, кто принёс им дурные вести. Вот только от самих вестей таким образом не избавиться, и всё же руки лучше держать подальше от ольстр. Слаб человек перед иными соблазнами, и граф не был лучшим из людей.

— Дюжина, — произнёс де Кревкёр, лишь бы сказать хоть что-нибудь. — Дюжина убивала его, не дав даже оружие обнажить.

— Верно, — кивнул Джованни. — А сейчас к Водачче скорым маршем движется армия, ведомая свежеиспечённым маршалом Адранды д’Эперноном, получившим в придачу к жезлу ещё и герцогский титул. Воевать с Адрандой Совету Высоких оказалось не с руки, а потому мои «чёрные полоски» покидают окрестности Водачче. Остальные полки уже распущены, а ландскнехты, скорее всего, маршируют обратно в Билефельце.

Граф де Кревкёр нашёл в себе силы взглянуть в лицо Джованни делла Банда Нере. Оно не выражало никаких эмоций, и лишь поэтому, наверное, граф не взялся за пистолет.

— Надеюсь, граф, — произнёс Джованни делла Банда Нере, — что в будущем мы скрестим клинки, но не сегодня. Так что прощайте, до встречи, которая ещё, Господь знает, будет ли.

Он салютовал графу на салентинский манер и первым развернул коня. Кревкёр отдал салют на адрандский манер и сделал знак своим людям следовать за ним. Он возвращался в Водачче, и дорогой ему предстояло о многом подумать. Как бы ни шокировала графа весть о гибели сюзерена, но жизнь продолжалась, и как жить дальше, надо решать сейчас. Желательно до возвращения в Водачче.

Об этой беседе, состоявшейся спустя несколько часов после убийства герцога Фиарийского, Джованни делла Банда Нере не знал, как не знал и вскоре получивший маршальский жезл вместе с герцогской короной д’Эпернон, даже его величество не был осведомлен о ней. В скромных покоях, которые занимал в Амбуазском замке, кардинал Рильер принимал графа Кампо-Бассо. Валендийский аристократ, волею судьбы оказавшийся наёмником, сидел в кресле напротив кардинала и ждал, когда тот начнёт беседу. Между ними стояла доска для чатуранги с расставленными на ней белыми и красными фигурами, однако ни один из собеседников не проявлял к игре интереса.

— Вы были преданы герцогу много лет, — произнёс наконец Рильер, — что подвигло вас сейчас, в момент близкого триумфа вашего нанимателя, отказаться от него?

— То, что триумф этот не был бы полным, ваше высокопреосвященство, — ничуть не стесняясь, ответил Кампо-Бассо. — Герцог не захотел надевать корону и остался бы лишь временщиком, связывать свою жизнь с которым — не лучший выбор. Он не готов был идти до конца и в этом проявил слабость. Я однажды уже поставил не на того человека и теперь не могу пересечь границу Родины — там меня ждёт топор палача. Получи я сколько угодно титулов и земель в Адранде по протекции герцога, король всегда может отнять их, если сумеет выйти из тени коннетабля или кем бы ни объявил себя мой наниматель. Я снова лишился бы всего и вынужден был бежать, а дважды проделывать это, — он развёл руками, — это несколько выше моих сил.

— Его величество поступил весьма недальновидно, пойдя до конца, — заявил Рильер, — однако сделанного не воротишь. Сейчас перед нами стоит вопрос Водачче и владений торгового князя Мондави. В скором времени туда отправится наша армия, чтобы решить его, но сделать это стоит мирно. Без крови. И это отличный шанс для вас, граф, проявить себя как верного, а главное, полезного слугу Адранды и её короля. Командовать армией, конечно, будете не вы, но именно на вас, граф, я возлагаю особые надежды в этой миссии. Послужите Адранде и королю как следует, и вы можете рассчитывать на титулы и земли.

Граф Кампо-Бассо поднялся из кресла и опустился на колени перед кардиналом, чтобы поцеловать его перстень.