Почтовая сеть, как и все институты Валендии, восстанавливалась после гражданской войны. Пока в провинциях шли бои между сторонниками и противниками короля, ни о каких почтовых дилижансах и думать не стоило. Но теперь, когда герцог Бардорба вложил в неё известную часть собственных сбережений, они возобновили движение. Говорили, что могущественный гранд таким образом заполучил все доходы, что можно было извлечь из почты в течение десяти лет, ведь не просто так он отдал на восстановление сети дилижансов и постоялых дворов королевской почты просто астрономическую сумму. Но как бы то ни было, герцогу за это были благодарны многие, потому что нормально действующая почтовая и курьерская сеть была важна не только государству. Возобновившийся обмен корреспонденцией внутри Валендии, а также отправка писем за границу и получение их оттуда благотворно сказались на торговле, и в целом подняли престиж королевства, упавший в годы смуты ниже некуда.

Именно в почтовом дилижансе путешествовали Эшли де Соуза вместе с усачом-солдатом, которого звали Хосе Рамон Пинто-Кастельянос, но длинному имени он предпочитал кличку Кабо.[8] Превратившееся в прозвище звание говорило о немалом уважении, которое питали к нему товарищи по оружию, далеко не каждого они признали бы старшим над собой, несмотря ни на какие звания. В полках, формируемые из уроженцев одной местности, нравы царили весьма патриархальные, что поддерживалось и поощрялось офицерами, потому что все считали, что так больше порядка. На самом деле Эшли знал, что картина далеко не столь проста и пасторальна, как предпочитали считать многие военные чины, однако порой закрывались глаза даже на самые вопиющие случаи, покуда те не становились некой системой. Вот тогда в полк отправлялись рыцари мира, или, хуже того, братья Святого креста, чтобы очистить его от скверны. И если рыцари мира в полном соответствии со своим названием действовали чисто и не оставляли после себя следов, то братья Святого креста, не зря прозванные Кровавыми клинками, уничтожали всех, кого считали причастными к тем или иным порочным событиям. Не раз и не два находящиеся на грани бунта полки сами успокаивались, стоило только зачинщикам узнать, что к ним отправляют братьев Святого креста. Правда, бывали и случаи, когда из-за таких вот визитов полки, наоборот, поднимали восстание — солдат и офицеров часто возмущали действия Кровавых клинков.

Эшли сам выбрал путешествие с этим удивительно памятливым человеком. Хосе Рамон был в некотором роде идеальным спутником для Эшли — почти не разговаривал, всё время в дороге дремал. Конечно же, рисколом видел, что расслабленность Кастельяноса фальшивая, тот всё время держал руки недалеко от оружия. Он чем-то напоминал Эшли кота — вроде и спит себе, но тем не менее всегда готов сорваться с места при первых признаках опасности. Эшли и сам был таким же, разве что фальшивую дремоту не разыгрывал, и если засыпал, то спал по-настоящему, хотя и вполглаза, как тот же кот.

Они стоили друг друга — молчаливые, мрачные, всегда готовые к драке. При всей внешней непохожести всякому, имеющему глаза, становилось понятно — эти двое одного поля ягоды. Остальные пассажиры дилижанса предпочитали сидеть от них подальше, как будто Эшли и Кастельянос были заразными больными. С ними никто не пытался заговорить, да и вообще в их присутствии умирали разговоры. Ни внутри дилижансов, где обычно пассажиры болтают друг с другом от скуки, ни на постоялых дворах. Стоило только этим двоим переступить порог, как разговоры становились тише, а после и вовсе прекращались до тех пор, пока Эшли и Кастельянос не покидали общую залу. Как только оба они выходили, в помещение словно заново вдыхали жизнь — голоса звучали громче, многие требовали ещё вина или пива, иные же принимались активнее лапать служанок. Людям как будто надо было снова почувствовать себя живыми.

Эшли отлично видел это и понимал. Он иногда задумывался, почему так происходит? Что за жуткая аура смерти окружает его? Когда это началось? Хотя на последний вопрос у него как раз был ответ, но о тех событиях он предпочитал не вспоминать. И всё же нет-нет, а они прорывались в тяжких снах, после которых поднимаешься на ноги ничуть не отдохнувшим.

Полёт стрелы, негромкий вскрик, кровь на платье, кровь на руках…

Эшли гнал эти воспоминания. Он хотел забыть об этом. А пуще того забыть о том, что было прежде этих событий, о мирной жизни до войны, о семье — да, в первую очередь о семье. О жене и сыне…

Когда эти воспоминания подступали, Эшли надолго задерживался в общей зале и молча пил, накачивался дешёвым вином. И как-то так получалось, что вместе с ним всегда пил и Кастельянос. Перепить бывшего солдата оказалось делом просто невыполнимым — всякий раз Эшли первым падал лицом на стол и весьма смутно помнил, как собутыльник несёт его наверх, причём без посторонней помощи. Просыпался Эшли всегда в постели, с дикой головной болью, однако воспоминания на какое-то время оставляли его.

— Зачем ты пьёшь со мной, пока я не упаду? — как-то раз всё же спросил Эшли. В тот вечер они с Кастельяносом приговорили три бутылки дешёвого креплёного вина, и в глазах рисколома всё слегка плыло. Судя по мутному взгляду серо-стальных глаз, Кастельянос также был слегка пьян, но по опыту Эшли знал — он может выпить ещё бочку такого вина, и состояние его с виду не сильно изменится.

— Они боятся нас, — ответил бывший солдат, понизив голос, чтобы его мог слышать только собеседник. — Все они, — указывать на притихших постояльцев не было надобности, Эшли и так понимал, о ком идёт речь. — Боятся и ненавидят. Мы нужны им во время войны — в мирное же время они предпочитают не замечать нас.

Тут Эшли не стал спорить — слишком уж хорошо был знаком с обывателями, и не только по роду службы. Он часто менял личины и общался с представителями всех слоёв валендийского общества, мало кто хорошо высказывался о солдатах. Обычно их считали слишком опасными, наглыми и ни к чему не приспособленными. За всеми этими словами скрывался страх — страх перед людьми, владеющими оружием и убивавшими. Ради короля и Родины лишавшими жизни врагов, но ставшими ненужными, когда враги закончились и наступил мир.

— Ты пьёшь, чтобы забыться, — продолжал Кастельянос, — чтобы уснуть без кошмаров. Мне это знакомо. Но ты засыпаешь прямо за столом, а это опасно. Они наберутся смелости, услышав твой храп, и придут. Срежут кошелёк, снимут обувь, вытащат подорожную, украдут шпагу. И вновь испугаются — ведь ты проснёшься. Тогда тебе перережут глотку, чтобы последствий не было. Логика трусов.

— Думаешь, я не почувствую, как кто-то режет у меня кошелёк или снимает обувь? — криво ухмыльнулся Эшли, представив себе эту картину.

— А что будет, когда почувствуешь?

Теперь воображаемая картина стала совсем не смешной, зато очень кровавой. Резня на постоялом дворе королевской почты никак не входила в планы Эшли, и он был благодарен Кастельяносу за сопровождение.

А на следующее утро после памятного разговора на их дилижанс напали разбойники.

Подобное не было редкостью на дорогах Валендии — слишком уж много в стране людей, владеющих оружием и не приспособленных ни к какому ремеслу, кроме войны. Именно из-за таких обыватели боялись Эшли и Кастельяноса, и все разговоры в их присутствии стихали, а люди предпочитали смотреть себе в тарелку или кружку. Все подспудно ждали, что вслед за Эшли и Кастельяносом войдут ещё с десяток таких же молодчиков в тёмной одежде и при шпагах. А после начнётся банальный грабёж, как правило, ещё и с насилием.

Нечто подобное и собирались учинить над почтовым дилижансом разбойники. Они напали на дилижанс на самом длинном перегоне, когда до постоялого двора пришлось ехать ночью. Они выбрали для нападения лучшее время — часы перед рассветом, когда сидевший рядом с кучером охранник, вооружённый отличным мейсенской работы мушкетом с колесцовым замком, потерял бдительность. Он слишком долго бодрствовал, и все силы его уходили на борьбу со сном. Тут даже самый тренированный человек, каким был охранник, не выдержит и начнёт клевать носом. Он не услышал звона тетивы, и умер, прежде чем понял, что случилось. Длинная стрела, выпущенная из мощного арбалета, пробила ему грудь и пришпилила к стенке кареты. Кучер рефлекторно натянул поводья, на что и был расчёт разбойников, и лошади с усталой рыси перешли на шаг, а после и вовсе остановились. Кучер потянулся к оружию охранника, но прежде чем пальцы его сомкнулись на прикладе мушкета, вторая стрела пронзила ему грудь. Он закашлялся и свалился с козел под ноги замершим лошадям. Будь животные посвежее, они бы, быть может, сорвались в неуправляемый галоп, понесли, испуганные запахом крови. Но лошади были слишком вымотаны длинной скачкой, на безумие у них попросту не осталось сил.

Главарь разбойников был хорошим командиром и не один пуд соли съел на воинской службе. Особенно хорошо он знал искусство герильи — малой войны, и теперь весьма удачно применял полученные знания. Одного только он не учёл, что в почтовом дилижансе, который он выбрал своей целью, окажутся рисколом и очень хороший солдат.

Эшли задремал ближе к утру — цель их долгого путешествия через полстраны была близка, и он позволил себе расслабиться. Но тут же проснулся, как только услышал подозрительный стук. Он ехал спиной к движению и не увидел наконечника стрелы, вышедшего из стенки кареты на четверть дюйма. За отлично разглядел, что Кастельянос левой рукой держит спрятанный под плащом пистолет. Никого больше в дилижансе не было, и Эшли возблагодарил за это Господа. Они с Кастельяносом понимали друг друга с полувзгляда, ведь оба — бывалые рубаки, давно обходящиеся без лишних слов на поле боя. А вот обыватели могли спутать все карты и очень сильно помешать им.

Карета остановилась через десяток ударов сердца. За это время Кастельянос пересел ближе к левой двери, а Эшли подвинулся к правой. Им оставалось только ждать, когда внутрь сунутся разбойники. Наконец дверца кареты со стороны Кастельяноса распахнулась — и к ним влез невысокого роста, но весьма крепкого телосложения разбойник с небритым лицом и густыми усами, в которых Кастельянос успел разглядеть остатки трапезы. Бывший солдат очень хорошо рассмотрел лицо разбойника, ведь тот едва ли не в нос ткнулся ему своим покрытым щетиной подбородком. Кастельянос не стал дожидаться сакраментального «Кошелёк или жизнь», он быстрым движением вынул из-под плаща пистолет — и нажал на спусковой крючок. Какое-то мгновение, казалось, ничего не происходило — курок ударил по полке, и всё. Но порох всё же вспыхнул, и ещё мгновение спустя прогремел выстрел. Пуля ударила разбойника в челюсть, разворотила кости лица и вышла из затылка. Бандит несколько долгих ударов сердца, когда, казалось, время остановило свой бег, смотрел на Кастельяноса единственным глазом, а после начал заваливаться прямо на него. Кастельянос толкнул его от себя — и это как будто запустило время, вернув ему нормальную скорость бега.

Эшли рванул к своей двери и выскочил наружу, тут же перекатившись через плечо. Оставалось порадоваться, что несколько последних дней стояла сушь, и одежду придётся очищать лишь от пыли. В стенку кареты за спиной рисколома врезалась пуля — он поднял голову и увидел стрелка с тяжёлой аркебузой, опирающейся на «вилку». Стрелок находился в полусотне шагов от Эшли и уже начал быстро и деловито перезаряжать оружие. Не раздумывая, Эшли бросился к нему, на бегу выхватывая из ножен метательный нож. Он не был таким мастером этого дела, как де Каэро, но отлично понимал, что враг может успеть выстрелить раньше, чем он добежит до него. Три, пять, семь шагов — Эшли бежал, низко пригнув голову, как будто и не думал ни о чём, кроме как сократить дистанцию. Шляпы он лишился, ещё когда выпрыгнул из кареты, и теперь отлично видел врага. Тот успел зарядить аркебузу и теперь сыпал на полку порох. Девять, десять, дюжина шагов — Эшли бежал строго вперёд, сгорбившись, чтобы представлять собой не совсем уж идеальную мишень. Разбойник оставил полку открытой и дул на горящий конец запального шнура. В этот момент Эшли выпрямился и кинул в него метательный нож. Клинок сверкнул серебряной рыбкой и вошёл в тело разбойника. Тот покачнулся, как будто не веря, что такое с ним могло случиться. Он завалился назад, выпустив аркебузу.

С этой стороны враг был только один. Видимо, главарь разбойников посчитал, что его будет достаточно для тех, кто попытается сбежать. Вряд ли бандиты рассчитывали на столь серьёзное сопротивление со стороны пассажиров почтового дилижанса.

Эшли бегом обогнул карету и увидел, что Кастельянос вполне успешно справляется с парой противников. Те были одеты в давно пришедшие в негодность и не слишком аккуратно залатанные колеты. Видимо, прежде служили в армии одного из взбунтовавшихся грандов, а может, просто сняли их с жертв. Оба разбойника неплохо орудовали тяжёлыми шпагами, однако до Кастельяноса им было далеко. Бывший солдат играючи отбивался от обоих, и не прикончил ещё никого лишь потому, что его держал на прицеле бандит с арбалетом. Кастельянос непрерывно двигался, так что между ним и арбалетчиком всегда был один из противников.

Эшли не думал ни единой лишней секунды — в бою это смерти подобно. Рисколом выхватил длинный кинжал и ринулся прямо на одного из противников Кастельяноса. Разбойник вовремя заметил его, но рисколом атаковал его прежде, чем тот успел хоть что-нибудь предпринять. Эшли не стал бить его кинжалом, а просто налетел на него, схватил правой рукой за одежду и потащил перед собой опешившего от такого обращения врага. Арбалетчик отвлёкся и, увидев новую угрозу, навёл оружие на рисколома. Это было его ошибкой и стоило жизни разбойнику, сражавшемуся с Кастельяносом. Краем глаза Эшли заметил, что бывший солдат легко проткнул своего врага, сразу отступив в сторону, чтобы уйти с линии выстрела арбалетчика. Вот только последний всё ещё целился в Эшли. Рисколом же бежал на него, прикрываясь схваченным за грудки разбойником, будто живым щитом. Правда, тот был скорее мёртв, чем жив, потому что Эшли вонзил ему в живот длинный кинжал, и теперь тащил перед собой безвольное, истекающее кровью тело. Арбалетчик этого, конечно, видеть не мог, и продолжал целиться в рисколома, пытаясь попасть в него, а не в своего товарища.

Когда их разделяла едва ли дюжина шагов, арбалетчик вскинул оружие, решив рискнуть, и Эшли отшвырнул свою жертву в сторону, сам же прыгнул в другую. Стрелок растерялся всего на мгновение, но оно стоило ему жизни. Он навёл оружие на вскочившего на ноги рисколома, и в тот же миг из груди его вышел окровавленный клинок. Кастельянос воспользовался тем, что последний разбойник сосредоточился на Эшли и его жертве, и рывком сократил дистанцию. Прикончить глядящего в другую сторону врага ему не составило никакого труда.

Эшли выпрямился и огляделся. Все разбойники были мертвы, кроме одного. Его жертва, которой он проткнул живот кинжалом, стонала и каталась по земле, прижимая руки к ране. Пыль вокруг бандита впитывала кровь, превращаясь в знакомую и Эшли, и Кастельяносу бурую грязь. Рисколом подошёл к умирающему, глянул в его полные муки и мольбы глаза. Взгляд разбойника просил лишь об одном — оборвать его муки. Эшли вынул из ножен рапиру, носком сапога толкнул разбойника, чтобы удобней было бить — и вонзил оружие ему грудь. Сталь прошла меж рёбер, проткнула сердце бандита и вышла из спины. Рисколом выдернул оружие из раны и вытер его об одежду мертвеца.

Почтовый дилижанс прибыл на следующий постоялый двор с опозданием. На его козлах сидели рисколом, вооружённый мушкетом, и Кастельянос, правящий лошадьми. В карете лежали тела кучера и охранника — в отличие от бандитов их не оставили лежать на дороге.