Железнодорожная станция в Домабланке одна из самых больших во всём Кого, да и соседние государства могут позавидовать её размерам. Как верно заметил Циглер, здесь полотно железной дороги заканчивалось – в крупные порты, вроде Моанды и Бананы поезда уже не ходили, а потому Домабланка стала крупнейшей перевалочной станцией по для всего региона. Складской комплекс занимал площадь, на которой могли расположиться несколько африйских городов, не из самых маленьких. Окружить их силами «Солдат без границ», оставшихся в Домабланке, не представлялось возможным. Однако я точно знал, какие именно помещения занимает груз Циглера, Пайтон сообщил мне всю информацию, и я не сомневался в её точности.

Однако пока нервировать охрану пакгаузов никто не собирался. Охраняли их отборные бойцы гарнизона Домабланки – крепкие, а главное сообразительные, чернокожие ребята, которых натаскивали мои наёмники. Круче них только личная гвардия Нгбенду, их тренировали «Дикие коты». Сейчас тяжёлая пехота, из тех, кто был в городе, и несколько «колотушек» - тридцатисемиллиметровых противотанковых пушек современной конструкции, а также грозная, несмотря на легкомысленное название, «куколка», стреляющая реактивными снарядами, которые на расстоянии в четверть километра пробивают броню самого тяжёлого танка, скрывались в лабиринте складов и пакгаузов. Чтобы обнаружить их там нужно было пройтись по этому лабиринту частым гребнем, да и то скорее всего ушли бы все, и даже орудия с собой утащили, слишком уж запутанным был район железнодорожной станции.

Ближе всех к нужным складам подобрались мы с Оцелотти. Охранники в длинных накидках с капюшонами поверх формы скучали на посту, укрываясь под навесами, ни те ни другие толком не спасали от дождя. Ливни первых дней сезона сменились бесконечными дождями, которые пропитали всё влагой, заставляя почти с завистью вспоминать недавнюю засуху, когда люди готовы были драться за место в очереди к колодцу, ради пары вёдер мутноватой жижи. К концу сезона её приходилось хорошенько процеживать, прежде чем кипятить. Пить же некипячёную воду здесь могли лишь местные, да и те постоянно страдали от самых разнообразных кишечных инфекций, и чем дольше длилось засушливое время, тем хуже.

- Поезд ушёл? – спросил я у Оцелотти, тот кивнул, продолжая вглядываться в склады, как будто хотел высмотреть там что-то новое. – Помнишь, насчёт связи? – Он снова кивнул, ничего не говоря.

Конечно, я уже не раз спрашивал об этом, но никогда не плохо ещё раз напомнить. На первой же станции за поездом, в котором Циглер покинул Домабланку, проследят мои люди. Выяснят и доложат едет ли в нём сам майор, если нет, то «коты» Оцелотти начнут искать его здесь. Я должен знать, дышит ли он мне в спину или нет.

- Провокаторы на месте, - произнёс Адам, и теперь уже пришла моя очередь безмолвно кивать.

Я знал, что сейчас начнётся, и был готов к этому – насколько вообще можно быть готовым к схватке с неизвестным противником.

Надо сказать, выглядели они и в самом деле жалко. Пара десятков наёмных рабочих из местных, одетые в промокшие насквозь лохмотья, не поднимающие голов и не разгибающие спин, «украшенных» следами от кнута. Приглядывали за ними всего двое моих бойцов, тоже самого затрапезного вида. На самом деле, ничего подобного мои люди себе не позволяют, однако сейчас ради камуфляжа выглядели оба натуральными дикобразами – форма, несмотря на дождь покрыта какими пятнами сомнительного происхождения, ботинки явно не знали чистки уже несколько дней, под поясные ремни можно два кулака просунуть. Вот только обрати кто-нибудь внимание на их винтовки, и никакой камуфляж не помог был – оружие «солдаты без границ» всегда держали в идеальной чистоте, особенно в здешнем климате.

Веренице, назвать её колонной язык бы не повернулся, заступил дорогу один из караульных. Он поднял руку, приказывая им остановиться и жестом подозвал к себе старшего из надсмотрщиков.

- Только избавились от наставников, - усмехнулся Оцелотти, - и тут же весь устав гарнизонной и караульной службы из головы вылетел. Бестолочи.

Тут с ним было сложно поспорить. Караульный нарушил все правила, закреплённые в уставе, и написанные кровью. Но ведь на этом-то и строился наш расчёт.

Подойдя к караульному почти вплотную, чего тот никак не должен был допустить, дикобразного вида надсмотрщик стремительным движением ухватил его за плечо, развернул спиной к себе, закрываясь словно живым щитом. Я точно помню, что подобный сценарий с захватом в заложники должен был отрабатываться на тренировках, однако Оцелотти был полностью прав – все занятия и наставления вылетели у чернокожих из головы. И сейчас, когда они столкнулись с реальной опасностью, то сперва оцепенели – и это стоило им всем жизней. В левой руке надсмотрщика словно по волшебству оказался знакомый мне угловатый пистолет-пулемёт «Маленький друг», неприятно напомнивший об убитом мной полуэльфе Крисмидоре. Второй надсмотрщик в этот же миг вскинул к плечу самозарядную винтовку. Сухому треску короткой очереди пистолет-пулемёта вторили её тяжёлые, словно удары молотом по листу металла выстрелы. Не прошло и минуты, как ближайшие караульные были мертвы. Командир поста упал последним – державший его живым щитом мой боец оттолкнул его и всадил очередь из трёх патронов в грудь. Чернокожий с удивлением воззрился на чернеющие дыры в форменной куртке, да так и умер с этим выражением на лице.

Наёмные рабочие только присели от столь близких выстрелов, однако разбегаться не спешили – не то место Домабланка, чтобы бояться пальбы, а вот без обещанных денег они рискуют остаться без еды сами и оставить голодными семьи. В сезон дождей с заработками тут совсем глухо. Однако жадничать я не собирался, этим парням заплатят, и даже накинут сверху – за риск. А пока нужно разделаться с остальными караульными.

На других постах охранники пришли в себя и по одному бойцу бросились оттуда к месту атаки, на бегу срывая с плеч карабины. Но тут вступили в дело стрелки, заранее залегшие на крышах соседних складов. Снайперов туда сажать смысла не было – дистанция не та, и цели простые, обошлись просто меткими бойцами из числа обычный солдат. Выстрелы из винтовок часто захлопали, палили они густо, пачками, вовсю используя эффект неожиданности. Оставшихся караульных перестреляли меньше чем за три минуты.

Я сверился с наручными часами – с начала боя (а на самом деле это было избиение) прошло не больше четверти часа. Отлично. Парни не потеряли сноровки за эти несколько лет сидения в Кого и партизанской войны.

- Что ж снова ринемся, друзья, в пролом!

Оцелотти странно глянула на меня, но ничего говорить не стал.

К нужным складам начали стягиваться мои солдаты, по раскисшей грязи волокли «колотушки», с завистью поглядывая на небольшой расчёт четырёхствольной, но всё равно из-за невеликих размеров кажущейся игрушкой «куколки». Ещё десять минут, и всё было готово. Осталось только войти на склад – туда, где ждала нас неизвестная опасность, которую подготовил для нас Онслоу. И медлить с этим я не собирался.

Проверять оружие не стал – я доверяю себе и знаю, что «нольт» в наплечной кобуре и нож на поясе не подведут. Я первым шагал к складу, где содержался особых груз. С остальных сейчас наёмные рабочие выносили и закидывали в кузова грузовиков ящики с оружием и боеприпасами, а в первую очередь, конечно, медикаментами. Равнодушно переступив через трупы караульных, я кивнул занявшим позиции прямо у входа парням. Им придётся также туго, как и нам с Оцелотти, хотя они и не пойдут следом за нами внутрь. Я толкнул не запертую дверь, и первым вошёл внутрь.

- Мда, - протянул я, проходя дальше, брать в руки оружие смысла не было, - пусто пустынно.

Я уступил дорогу Оцелотти. Тот держал руку на кобуре с револьвером, но доставать его не спешил.

- Ага, - кивнул он, - ни дна ни покрышки.

Склад оказался почти пуст, если не считать трёх здоровенных ящиков – того самого особого груза. Они занимали едва ли не всё внутренней пространство склада, и тем не менее он казался пустым. Странное ощущение. Я взялся-таки за оружие, «нольт» в правой руке, нож – в левой. Оцелотти последовал моему примеру. Никакого освещения внутри склада, само собой, не было, и здесь царил весьма неуютный полумрак. Конечно, мы шагали не вслепую, однако полностью контролировать пространство вокруг я не мог, и это нервировало. Вот только продлилось это недолго.

Все три ящика развалились одновременно, являя нам с Оцелотти своё содержимое.

- Твою же мать, - выдал ошарашенный Оцелотти, и я мог только повторить следом за ним.

В боевых машинах было метров пять росту, несмотря даже на то, что они как будто сутулились. Их корпусы напоминали здоровенных, закованных в воронёную сталь ящериц с двухметровыми хвостами. Кабина, как я понял, располагалась не в условной голове машины, а ближе к середине спины, ничем другим этот уродливый горб быть не может. Опирались чудовищные машины на три длинных ноги – две посередине корпуса, третья сзади и между ними, а с обеих сторон от вытянутой псевдоморды, горящей красными огоньками сенсоров, торчали длинные розоватые кристаллы, закреплённые при помощи воронёных спиралей.

Мы оба знали, что это за боевые машины. Конечно, большую часть войны я провёл на розалийском фронте, и лишь в самом конце, когда стало совсем тухло, нас перебросили на север, где пришлось останавливать натиск Лиги.

- Откуда здесь грёбанные «Слейдвары»? – первым спросил Оцелотти, хотя и у меня этот вопрос крутился в голове.

Их прозвали «Копейщиками» как раз из-за длинных кристаллов на плечах, что плевались в нас лучами смерти, о которых не спасала никакая броня. И уже после первых боёв захваченные в плен кнехты Лиги сообщили, что эта машина называется «Слейдвар» что на языке их хозяев как раз означает копейщик. В общем, фантазия у нас работает в одну сторону.

- Это уже не важно, Адам, - ответил я. – Бежим!

Наше оружие против пятиметровых боевых машин бесполезно, мы даже не оцарапаем броню «Слейдварам». Так что оставалось лишь бежать, предупредить бойцов о том, что ждёт их. Но тут кабина на передовой машине поднялась – даже с расстояния в шесть с лишним метров я узнал его. До середины из неё высунулся Адриан Шенк фон Циглер собственной персоной.

Прежде я видел пилотов подбитых «Слейдваров», они носили комбинезоны, соединённые с телом, а глаза их закрывало хитрое устройство, напоминающее металлическую полосу, украшенную затейливой резьбой. Вот только каждый элемент этой резьбы, как мне говорили те, кто разбирается в этом, был самостоятельным устройством, просто очень маленького размера. Ничего подобного наша наука создать до сих пор не смогла. В отличие от них Циглер щеголял в знакомой мне форме, разве что на лбу его сидели странного вида очки с проводами, уходящими куда-то за спину.

- Ты считаешь себя умнее всех, наёмник, - выплюнул с прежней спесью он, - теперь ты видишь, что такое моя месть. Я не собираюсь уступать право прикончить тебя кому бы то ни было. Ты умрёшь от моей руки…

Грянул револьвер Оцелотти, пуля ударила Циглера между глаз прежде, чем он закончил свою выспренную речь. Он откинулся назад и сполз в кабину, та закрылась за них, хлопнув словно крышка гроба.

- Это всё…

Я даже без вопросительной интонации говорил, настолько бы удивлён. Сколько слов, а на деле – один выстрел, и всё кончено. Но радоваться было рано – всё только начиналось.

Передовая машина, в которой сидел Циглер, взвыла совершенно безумно, заставив нас с Оцелотти пригнуться. А после шагнула на нас. Остальные две поспешили за ней, словно хищники на зов вожака. Кристаллы их пушек зловеще мерцали, накапливая энергию для выстрела смертоносным лучом.

Ничего я кричать не стал – и без криков мы с Оцелотти рванули прочь со склада с такой скоростью, словно за нами демоны гнались. Да, собственно, так оно и было на самом деле.

Выскочив со склада, я первым делом подал сигнал отступать тем, кто держали позиции рядом с ним. Со «Слейдварами» им не справиться, и зазря гробить жизни бойцов я не собирался. Послушались меня мгновенно, не так уж часто им приходилось видеть командира, улепётывающего во все лопатки. Оцелотти от меня не отставал.

Мы плюхнулись в грязь рядом с залегшим расчётом «колотушки». Парни подготовили орудие и даже подняли жёлтый флажок, как на учениях. На фронте предписанную уставом систему сигналов не применяли – слишком демаскирует, но сейчас к ней решили вернуться, ведь мы не знали, с чем именно столкнёмся. Мне оставалось только порадоваться своей предусмотрительности и тому, что я взяли на операцию не только пулемётчиков, но и орудия.

- Маневренная, легкобронированная цель, - выдал я, чтобы командир расчёта передал это остальным артиллеристам. Мобильные радиостанции были только у них, стрелки разбиты на слишком малые группы и действовать будут хаотично, не соблюдая строя и не придерживаясь подразделений, поэтому им выдавать радиостанции смысла нет. – Огонь по готовности, без приказа.

- Есть огонь по готовности, без приказа, - отозвался командир расчёта, и тут же передал сведения о цели и мой приказ дальше, получив подтверждение от остальных, кивнул мне.

И тут «Слейдвары» вырвались со склада. Они попросту снесли одну стены, отчего часть крыши обрушилась прямо на них, однако ни одна из яростно завывающих боевых машин на это не обратила внимания. Лёгкая, с тонкими перекрытиями, крытая промокшим и кое-где подгнившим тростником, крыша не представляла угрозы для таких боевых машин.

Первыми нервы не выдержали у расчёта «колотушки», стоявшей через один склад от нас. Она плюнула в сторону «Слейдваров» болванкой, но лишь окончательно развалила стену склада, ни в кого не попав. А вот ближайший «Слейдвар» развернулся к ней на своих трёх ногах, ловко балансируя хвостом. Вытянутые кристаллы пушек вспыхнули, и лучи смерти превратили расчёт пушки и её саму в груду стальных обломков и кусков обугленного мяса.

Я едва не начал отдавать приказы расчёту орудия, рядом с которым мы залегли, но вовремя осёкся. Здесь свой командир, и ему виднее, когда стрелять.

- Право… - спокойно отдавал приказ тот, - уровень… Огонь!

Пускай говорят, что тридцатисемиллиметровая «колотушка» бьёт слабо, если оказаться рядом ней, так не скажешь. Уши заложило с непривычки, я продолжал держать в руках оружие и зажать их не мог, только рот открыл – рефлексы сработали. Болванка врезалась в бок повернувшегося в сторону «Слейдвара». Он покачнулся, но на ногах устоял, отчаянно балансируя хвостом. Начал поворачиваться к нам мордой, чтобы испепелить лучами смерти.

- Уходим! – рявкнул я, и мы с Оцелотти бросились прочь.

Расчёту тоже стоило бы бросить пушку и бежать, но командир и не подумал сделать это. Он продолжал командовать.

- Фугасный. Прицел… Уровень… Огонь!

Фугас расцвёл огненным цветком прямо на вытянутой морде «Слейдвара», заставив тот отшатнуться. Броню разворотило, демонстрируя разорванные мышцы боевой биомашины, откуда сочился белёсый ихор.

- Фугасный! – Заряжающий уже вынул из ящика снаряд, ещё до команды зная, что каким будет приказ. - Прицел прежний! Уровень прежний! – Казённик проглотил снаряд, затвор захлопнут. – Огонь!

Командир орудия лишь на долю секунды опередил «Слейдвара». Фугас вспорол повреждённые мышцы биомашины, и как мне показалось взорвался уже где-то внутри неё. Рассчитывал ли на это командир орудия или нет, не знаю, но «Слейдвар» взвыл ещё громче прежнего. Остальные два отозвались таким же воем, в нём чувствовалась скорбь. Повреждённый «Слейдвар» покачнулся, все три ноги его подогнулись, словно разом лишившись костей, и он осел в грязь. Кажется, все эти долгие полминуты, пока умирала биомашина, я не дышал.

- А вот теперь ходу! – заорал командир расчёта, подхватывая станину пушки. – Командир, помогай!

Я впрягся вместе с ним. Сейчас все были равны перед смертью, что несли обезумевшие биомашины. Оба «Слейдвара» развернулись в нашу сторону, нацеливая кристаллические пушки, чтобы превратить всех разом, вместе с орудиями, в пятно копоти на земле. Больше от нас ничего не останется, если попадут сразу четыре луча смерти. Лишь Оцелотти остался прикрывать нас. Он выглядел почти смешно – однорукий стрелок с револьвером против двух здоровенных машин, что могут испарить его меньше чем за секунду. И тем не менее Адам спас всех нас.

Он стрелял с потрясающей скоростью – и все пули его попадали в цель, а бил он по светящимся красным «глазам» «Слейдваров». Конечно же, зачарованная оптика могла выдержать и куда более серьёзный калибр, чем у него револьвера, однако попадал он всякий раз за мгновение до выстрела. Биомашина встряхивалась, словно её кусало мелкое, не опасное, но злобное и надоедливое насекомое, и лучи смерти уходили «в молоко», срезая крыши соседних зданий.

Лишь благодаря этому, мы успели утащить пушку подальше, скрывшись в лабиринте складов и пакгаузов. Я привалился к стене ближайшего, дожидаясь Оцелотти. Тот подбежал довольно быстро, на ходу он умудрялся перезаряжать револьвер, сунув его за пояс. Я бы такой трюк и с двумя руками проделать не сумел бы, а вот Адам запросто управлялся одной.

- Куда теперь, командир? – спросил он, не отрываясь от своего занятия.

Я указал ему на крышу самого высоко пакгауза, где находился наблюдательный пункт и единственная стационарная радиостанция. Тратить время на слова не стали, поспешили туда, чтобы оценить обстановку. Пока бежали к наблюдательному пункту, услышал, как застучал станковый пулемёт. Их взяли в уплату долга после того, как оказалось, что оплачивать услуги «Солдат без границ» после операции против розалийцев в колониях нечем. Не осталось у желтолицых генералов денег, чтобы платить нам – как ни пыжились они, как ни надували щёки, говоря об идеях и правом деле, однако Оцелотти, который вёл с ними переговоры поставил вопрос ребром. И они сдались. Особенно сильно подействовала угроза освободить всех пленных розалийцев и раздать им оружие. То-то была бы потеха. Адам умеет быть очень убедительным, когда хочет того.

Я не успел увидеть, что случилось с пулемётом и его расчётом. Мы были ещё внизу, когда он замолчал. Надеюсь, всё же они просто меняют позицию, чтобы не угодить по луч смерти.

На наблюдательном пункте мы оказались не одни. Конечно, там сидел радист, готовый передать любое сообщение, а пока внимательно слушавший эфир. Но кроме него, на крыше расположились двое – самая странная парочка среди «Солдат без границ» с тех пор, как наши ряды покинули братья-рагнийцы Чунчо Муньос и Святой. Здоровяк-северянин с позывным Толстый, был высокого роста даже для своих соотечественников, к тому же был просто нечеловечески силён – таких сильных людей мне редко доводилось встречать. Его вечный напарник Тонкий – тощий гоблин, главной страстью которого были его изобретения. Он внедрял их среди «Солдат без границ», постоянно экспериментируя и никогда не останавливаясь на достигнутом. Вот и сейчас Толстый стоял на одном колене, пристроив на плече трубу ракетомёта, правда узнать в нём стандартную модель было очень сложно. От неё остались лишь сама труба, да щиток. Спусковой механизм был переделан под лапищу северянина, в смотровое отверстие в щитке был вмонтирован хитрый прицел из нескольких линз, к которому приник Толстый, выцеливая биомашину. Казённую часть ракетомёта опутывала сеть разноцветных проводов, для какой цели – не знаю, а спрашивать у Тонкого смысла нет. Он и сам не слишком хорошо понимает, как работают его изобретения. Собственно, поэтому и не прижился он среди настоящих учёных, а разработки его не интересовали военных инженеров – их попросту нельзя пустить в серийное производство. Уникальные же вещи мало кому нужны. Сам Тонкий сидел позади и справа от Толстого, чтобы не угодить под выхлоп стартовавшей ракеты. У ног гоблина лежали несколько реактивных снарядов с непонятной мне маркировкой.

- Веду его, - говорил Толстый, не отрываясь от прицела. – Пусть только повернётся боком, я его живо уконтропуплю.

- Будет ещё одна букашка-таракашка, - кивнул Тонкий.

- Ножек маловато… А твою мать же мать! – Толстый пустил ракету явно раньше, чем рассчитывал. – Вторую заряжай! – заорал он. – Шевелись, зелёная твоя задница!

Я проследил за полётом реактивного снаряда. «Слейдвар» словно почуяв опасность, разворачивался в сторону наблюдательного пункта. Кристаллические пушки его поблёскивали, готовясь испепелить нас. Он был слишком далеко, чтобы Оцелотти попытался сбить его прицел – револьверная пуля на таком расстоянии может лишь бессильно щёлкнуть по зачарованному стеклу сенсора. Ракета врезалась в плечо биомашины, разворотив броню и псевдомускулы под нею. Снаряд угодил прямо под кристаллическую пушку, превратив её в бесполезную груду металла – кристалл осыпался в грязь тысячей осколков. Но второе орудие выстрелило прежде, чем Тонкий успел закинуть в казённик ракетомёта новый снаряд.

Я успел столкнуть с крыши пакгауза радиста – тот замешкался, и не понял, что всем на грозит смертельная опасность. Мы с Оцелотти прыгнули одновременно, буквально за миг до того, как в здание ударил луч смерти, срезая часть стены, испепеляя перекрытия. Пакгауз не выдержал, и начал рушиться. Толстый с Тонким всё ещё оставались на крыше.

Кажется, на пару секунд я вырубился от удара о землю, и пропустил, как склад обрушился вокруг нас. Когда снова обрёл способность видеть, то понял, что лежу в луже грязи, что твоя свинья. Рядом сидит радист и тупо крутит верньеры разбитой радиостанции. Оцелотти вертит головой, отчего его перепачканные и мокрые волосы болтаются туда-сюда. А вот Толстому и Тонкому пришлось куда хуже. И если гоблина просто контузило от удара об пол склада – невысокий рост и довольно субтильное, даже по меркам его расы, телосложение сыграли с ним дурную шутку, то северянину досталось по полной. Я не был уверен даже, жив ли он. Но нет, Толстый, как все уроженцы Вагрии – страны-сателлита Сидхской империи, был очень крепким парнем. Он уже пришёл в себя и матерился на чём свет стоит.

- Pul mora di! – надрывал он глотку. – Получить дыру в боку не пули или копья, а от knullen drittsen деревяшки!

- Эй, приятель, - суетился над ним мгновенно оправившийся от лёгкой контузии Тонкий, - не ори и не дёргайся лишний раз.

- Командир, убери отсюда эту зелёную rompe, - повернулся ко мне, насколько давал кусок перекрытия, пробивший левый бок северянина. – Достала уже его суета.

- Да ты… - аж задохнулся от возмущений Тонкий, - да я ж… да как же так-то…

- Тонкий, - вместо меня обратился к гоблину Оцелотти, - погляди, сможешь что-то сделать с радиостанцией. Она нам сейчас нужна.

Тот глянул на Адама с подозрением, но поплёлся к радисту и присел рядом с ним.

- Да хватит уже крутить ручки, - оторвался на ни в чём не повинном парне Тонкий, - дай разобраться, что там с ней.

Прочными ногтями он легко открутил шурупы, на которых держалась задняя стенка радиостанции, и принялся копаться внутри. Я отвернулся от занятого делом Тонкого, хотел было помочь встать северянину. Но тот уже сам поднимался, со стонами, скрипом зубовным и отборными матюгами на родном наречии буквально стаскивая себя с куска деревянного перекрытия, пробившего ему бок. Встать сразу не смог, сначала сел и тут же сунул два пальца в кровоточащую рану. Вынул, осмотрел, понюхал и даже лизнул зачем-то.

- Ничто, - пожал плечами, - прорвёмся. Ливер не задело вроде, а мясо и жир нарастут.

Я перемотал его объёмное брюхо, переведя на это два бинта, но и так держалось не очень прочно, да и кровь через них сочилась. Однако Толстого этого как будто и не волновало.

- Жаль ракетомёт, - сетовал он, пока я перевязывал его, - классная штука. Мы вполне могли завалить второго гада, если б он не был такой шустрый.

- Работает, - поднял взгляд от шкалы радист, в глазах его горело неподдельное удивление. – Работает станция, командир.

- Выходи на общий канал, - тут же, опережая меня, начал командовать Оцелотти, - сигнал «Слушать всем». Как получишь подтверждение, давай мне трубку.

Я знал, что он хочет передать, сам успел заметить, но отбирать трубку не стал. Если ошибаюсь, просто дополню его. Но я не ошибся, Оцелотти увидел то же, что и я, перед тем как мы прыгнули с крыши склада.

- Всем расчётам станковых пулемётов, - принялся отдавать приказы Адам, - всем пулемётчикам, сосредоточить огонь на повреждённой машине. Бить по штырям по бокам хребта. Повторять, огонь по штырям по бокам хребта повреждённой машины.

Эти штыри были ни чем иным, как охладителями, «Слейдвар» выдвинул их потому, что в таком жарком климате просто не мог стрелять из своих кристальных пушек, укрыв охладители под бронёй. Не рассчитана эта машина на войну в африйской жаре. И это давало нам шанс добить подбитого Толстым и Тонким «Слейдвара» относительно легко. Лишившись огневой мощи окончательно, он превратится нелепого трёхногого монстра, прикончить которого дело максимум четверти часа.

- Толстый, хватай Тонкого, - приказал я, - и бегом в лазарет. От вас тут толку теперь мало.

Северянин помялся, но возражать не стал. С его-то дырой в боку ещё возражать. А Тонкий не боец, и без здоровяка, на которого в основном рассчитаны изобретения гоблина, на поле боя не представляет угрозы для врага. Тем более контуженный.

- Пианист, - кивнул я радисту, - занимай новую позицию.

- Есть, - всё ещё ошеломлённый после ремонта радиостанции ответил тот, и пригибаясь быстрым шагом рванул к резервному наблюдательному пункту.

Мы же с Оцелотти направились к ближайшему складу, чтобы с его крыши оценить обстановку.

Пулемётчики полосовали повреждённый «Слейдвар» короткими очередями, словно ударами кнутов. Болезненными, рвущими шкуру, приносящими боль и безумие. Биомашина билась в агонии, отстреливаясь из уцелевшей кристальной пушки. Два из четырёх охладителей уже были сломаны и пушка то и дело сбоила, видимо, нагрев был уже критический.

О нём можно не беспокоиться, добьют и без нас. И мы с Адамом всё внимание переключили на последнюю биомашину.

- Не нравится мне этот гусь, - выдал Оцелотти, внимательно приглядевшись к ней.

- Мне и те два не особо нравились, - пожал плечами я, - что с этим не так?

- А ты приглядись к его вооружению, командир, - посоветовал мне Адам, и уже через мгновение я потрясённый выдал:

- Это как же, вашу мать, извиняюсь, понимать?

Оцелотти снова бросил на меня странный взгляд, но и на сей раз промолчал. Я же не придал этому значения – не до того было. И как я сразу не заметил, что один из «Слейдваров» вместо кристальных пушек вооружён спаренными пулемётами Манна с одной стороны и двадцатимиллиметровой авиапушкой Шатье с другой? Ничего подобного на свои биомашины сидхи никогда не ставили – они вообще презирают наше оружие, считая его примитивным и недостойным использования. Хотя сами порой идут в бой с длинными мечами, какие у нас не таскают даже самые замшелые аристократы.

- «Куколка»! – крикнул мне Оцелотти, указывая на реактивную пушку. Расчёт её валялся рядом с орудием, срезанный очередями «Слейдвара» - смешной щиток не смог защитить людей. Но теперь биомашина топталась очень близко от «куколки», не считая её достойной внимания, и это давало нам шанс. Четыре реактивных фугаса в упор – это весьма и весьма серьёзно.

Риск, конечно, велик, однако почему бы и нет. Разве прежде я не рисковал куда сильнее. Я кивнул Оцелотти, и мы вместе бросились к орудию. Последние полста метров пришлось ползти на брюхе. Адам скинул свой щегольский плащ, оставшись в жилете и рубашке, которые теперь годились только на помойку, вряд ли даже здешние нищие ими не побрезгуют. Хотя моя форма выглядит ничуть не лучше. Распластавшись в грязи, ползли мы почти под ноги «Слейдвару». Биомашина хлестала во все стороны длинными очередями из пулемётов, словно плетьми. Прикрыть повреждённого «Слейдвара» этот и не пытался – ни о какой боевой слаженности и речи не шло, каждый дрался сам за себя. Изредка рявкала тройками авиапушка, насквозь пробивая склады, но для борьбы с моими людьми мощность её была явно избыточной.

Последние метры пришлось ползти среди трупов – не впервой, конечно, но никогда к этому не привыкну. Откидывать с дороги тех, с кем говорил ещё час назад, видеть мёртвые лица тех, кого повёл за собой, кто поверил в мою мечту, - наверное именно это самое отвратительное в моём ремесле, и без того жестоком и кровавом. Но как будто этого мало судьба всякий раз подбрасывает мне гадость похуже, вот как сейчас. Рядом с «куколкой» биомашина положила стрелковый взвод почти полностью, солдат просто изрешетило, форма их пропиталась кровью, и несмотря на проливной дождь, ползли мы с Адамом по кровавой грязи, оставляющей тёмно-багровые разводы на одежде.

Наконец, мы подползли-таки к «куколке». Четырёхствольное орудие – каждый ствол восемьдесят миллиметров, но снаряды не обычные, реактивные. Такие пушки поставляли нам в самом конце войны – из них любо-дорого жечь танки, да и биомашины вроде «Слейдвара» тоже. Вот только защиты расчёта почти никакой, и каждая схватка превращается в игру со смертью, даже у «колотушки» больше шансов пережить встречу с вражеской машиной, если промахнулся с первого выстрела.

Заряжать пришлось мне, Оцелотти с одной рукой провозился бы до утра. Он и так помогал мне как мог, и мы барахтались в кровавой грязи среди трупов. Подняться, чтобы нормально зарядить орудие, я не мог – слишком велик риск, что топчущийся в пяти метрах «Слейдвар» заметит, и пройдётся по нам с Адамом длинной очередью или разнесёт нас вместе с «куколкой» из авиапушки, перемешав наши останки с грязью и трупами тех, кому не повезло раньше. Сколько провозился, не знаю, но «Слейдвар», всё равно, и не думал менять позицию, продолжая топтаться почти на одном месте. Он вообще вёл себя, как хищник, застигнутый врагами, огрызался, отбивался, но не пытался менять позицию, что удивительно. Не совсем же дикарь в его кабине сидит.

Наводил, само собой, Оцелотти. Даже с одной рукой он справился с этим легко – стрелять из всех видов вооружения без промаха, это у него в крови. Мы обошлись без команд, лишь прямо перед тем, как открыть огонь, Адам по привычке выкрикнул: «Выстрел!», а после разверзся ад.

С пяти метров не промахнулся бы кто угодно, а уж Оцелотти сумел попасть ровно туда, куда хотел. Это немыслимо, но он положил все четыре снаряда идеально точно – они одновременно расцвели на броне «Слейдвара» огненными цветками, скрыв его на несколько секунд завесой пламени.

Мы с Адамом вжались в грязь, мгновенно схватившуюся коркой от жара, несмотря на дождь. Небольшой щиток принял на себя ударную волну, прикрыв нас, но и так спину прожарило, прямо как огнемётом.

Приподнялись одновременно, выглядывая из-за станка орудия, что там случилось с врагом. Если «Слейдвар» каким-то чудом пережил четыре попадания, мы – покойники, бежать бесполезно. Но нет, чуда, к счастью для нас, не произошло, биомашина, от которой остались ноги и едва ли половина корпуса, сотрясалась от вторичных взрывов. Детонировали боеприпасы к авиапушке, их явно прилично осталось, потому что стрелял из неё «Слейдвар» довольно редко.

Подождав, когда стихнут взрывы вторичной детонации, мы с Оцелотти поднялись на ноги. Я первым делом глянул на последнюю биомашину. Она горела. Все торчавшие из корпуса охладители были сбиты – от штырей осталось не больше пары дюймов, однако стрелять «Слейдвар» не перестал, и от этого загорелся. Жаркое пламя пожирало уцелевшую после попадания ракеты половину, «Слейдвар» надрывался, буквально исходя криком невероятной боли и безумия. Что сейчас творилось с его пилотом, я и подумать боялся. Никогда не тянуло заглянуть в пучину чужого психоза. Биомашину добивали длинными очередями из крупнокалиберных пулемётов, но уже скорее из жалости, и чтобы самим не слушать эти дикие крики.

Я отвернулся от этой картины избиения. Бой окончен – начинается логистика, и мне первым делом нужна связь. Когда мы добрались до резервной позиции радиста, с последним «Слейдваром», наконец, было покончено, крики оборвались, сменившись предсмертным, совсем человеческим, стоном. От этого мне стало как-то совсем не по себе, и я постарался подавить это чувство как можно скорее.

- Общий канал, - присев рядом с радистом, начал командовать я, - первый сигнал: «Слушать всем!», повтор трижды, после даёшь трубку мне.

Радист чётко выполнил инструкции, а после передал мне эбонитовую трубку.

- Слушать всем, - повторил я для верности. – Трофейным командам вычистить все склады, забрать оттуда всё оружие, боеприпасы, медикаменты, - всё, что привёз сюда Циглер. Берите всё и грузите в грузовики. На работу час. Останки биомашин собрать и погрузить вместе с трофеями, в первую очередь грузить именно их, трофеи – во вторую. На работу час, - повторил я, - после этого отходим на базу, и до конца суток покидаем город. Стрелковым взводам, пулемётным командами и расчётам орудий – прикрывать трофейщиков. После их ухода, выходим отсюда группами от десяти до пятнадцати человек и своим ходом движемся в базе. Орудия грузить на передки, при вступлении в огневой конфликт с противником, приказываю бросить их и уходить.

Плевать на пушки – их всегда можно достать, это Афра, здесь продаётся всё. А вот людей я потерял слишком много, непростительно много, и очень надеюсь, что всё это было не зря.

Вернув радисту трубку, я сел прямо в грязь – форму уже ничего не спасёт – и провёл рукой по лицу. Глупый жест, ведь через мгновение лицо снова залило дождём. Оцелотти пристроился рядом, пытаясь одной рукой надеть мокрый плащ. Я кое-как помог ему, и мы сидели под отвратительно тёплым дождём, промокшие до нитки, грязные, словно месяц в траншее просидели, и уставшие так, что пальцем шевельнуть не было сил.

Я искренне сочувствовал парням, который сейчас таскают по грязи и забрасывают в кузовы подогнанных заранее грузовиков куски брони, оружия и тел «Слейдваров» - грязная работёнка, похуже даже чем обычно достаётся трофейщикам. Но война в первую очередь это логистика, и когда надо приходится вытаскивать из мёртвых пальцев винтовки и пистолет-пулемёты, рыться в подсумках покойников с оторванными руками-ногами, ворочать трупы, чтобы понять, что из амуниции ещё сгодится, а что можно оставить на поживу мародёрам, которые скоро пожалуют. Мы – наёмники и за нами не стоит государство, а потому частенько приходится экономить на всём и брать всё, что есть, чтобы снова пустить в дело.

Сегодня мы сорвали планы врага, но нужно двигаться дальше, как бы тяжко ни было, как бы не хотелось лечь прямо в тёплую грязь и заснуть, проспать часов двенадцать, чтобы позабылся весь ужас недавнего боя. Но я заставил себя подняться на ноги и протянул руку Адаму. Командир может быть каким угодно – жестоким, беспощадным, кровожадным ублюдком, но он не имеет права позволить себе одного – слабости. Командир всегда должен быть сильнее своих людей, а значит – сцепить зубы и двигаться дальше, выполнять поставленную самому себе боевую задачу. И сейчас она состоит в том, чтобы вывести людей отсюда, перегруппироваться на базе, и до наступления ночи покинуть-таки Домабланку. Слишком уж здесь стало неуютно.