Истории – это не только череда предпосылок. У них есть еще одно интересное качество – цикличность. Истории имеют удивительное свойство повторяться, тыкая нас носом в ошибки и напоминая о том, о чем больше всего хотелось бы забыть. Значит ли это, что есть неприятные вещи, которые все-таки необходимо помнить?

– По твоим прекрасным серым глазам я вижу, как у тебя в голове заработали шестеренки, – радостным голосом произнес Артем, внимательно меня разглядывая. – Это хорошо. Люблю, когда люди думают. Это удерживает их от всяких необдуманных поступков. Например, от избавления от полезных лекарств.

Он говорил что-то еще, но в ту минуту мне были глубоко безразличны его упреки. Как и собственные обвинения и даже жуткая усталость, из-за которой гудела голова и щипало в глазах. Мысли вертелись только вокруг одного.

Сегодня не просто умер мой пациент. В больнице произошло убийство.

Конечно, в связи с этим появлялось множество сопутствующих вопросов. Как и в какой момент это произошло? Связаны ли убийство Змеева и нападение на Дениса, из-за которого он попал сюда? Знает ли Екатерина? Ведь именно она сказала, что причина смерти Змеева – инфаркт.

С детства я люблю точные науки вроде математики, но Артем своими словами подкинул мне уравнение, в котором слишком много неизвестных. Сложную задачу с кровавым условием. Сам Артем тоже был элементом задачи, и притом не самым простым, и к нему у меня тоже были вопросы. И если с Екатериной, Германом и прочими мне удастся поговорить еще нескоро, то от парня получить ответы хотелось сейчас.

Хоффман уже собрался покинуть туалет, но я схватила его за локоть и развернула к себе. Наверное, если бы парень этого не хотел, мне бы на это сил не хватило, но в таком случае я бы рискнула применить магию.

– Зачем ты сказал мне это все? – прямо спросила я, не отпуская Артема.

Может, вопрос этот был не столь важен для разгадки убийства Змеева, но я хотела знать ответ. Я не пятилетний ребенок, так что в благотворительность уже давно не верю. Во всяком случае, в благотворительность со стороны таких, как Хоффман.

– Ты помог мне, а я не вернула тебе дурацкое лекарство. Зачем ты снова оказываешь мне услугу?

Артем оставался спокойным, только его губы дрогнули, словно он с трудом подавил улыбку. Не говоря ни слова, он положил свою ладонь мне на руку, держащую его локоть. Понять намек было несложно, и я решила отпустить парня, хотя делать этого не желала, ведь он мог и уйти.

Хоффман, однако, уходить не стал. Наоборот, приблизился ко мне. Встал слишком близко, чересчур. Наверное, я человек с окончательно поломанной психикой, а может быть, просто осторожный, но когда малознакомые люди подходят ко мне на непозволительно близкое расстояние, мне всегда кажется, что от них исходит аура опасности. Мои руки и ноги тотчас напряглись, готовясь, если что, вступить в драку. Но Артем не пытался напасть на меня или снова, как это было в хозблоке, пристать. Своими пальцами (меня все еще удивляет, какие они длинные и тонкие, в самый раз для игры на каком-нибудь инструменте, например фортепиано) он легонько коснулся воротника моего халата и поправил его. Движения были осторожные, но я почти физически ощутила в этом жесте угрозу, что совсем не сочеталось с веселым голосом Хоффмана.

– Я люблю безвозмездно помогать людям, ведьмочка. Поэтому и стал врачом, – заявил он, затем чуть более серьезно добавил: – Но еще больше я люблю, когда люди чувствуют себя обязанными мне. Теперь ты мне должна. И, поверь, я это запомню.

Парень отстранился, и только тогда я заметила, что во время его короткого монолога почти не дышала.

Когда Артем покинул туалет, я подбежала к крану, с помощью которого еще совсем недавно избавилась от лекарства, включила воду и быстро ополоснула лицо. Горячей воды в служебном туалете нет, и ледяные струи обожгли щеки. Учитывая мои недосыпы, сырость общежития, в котором я живу, и постоянную работу в том числе с инфекционными пациентами, вряд ли такое умывание пошло мне на пользу, но я хотя бы взбодрилась. А быть бодрой сейчас было необходимо. Теперь я уже не могла вот так просто отправиться домой спать.

Во-первых, мне чертовски не понравились последние слова Хоффмана – быть должницей, тем более его, категорически не хотелось. А значит, нужно было выпить пару стаканов кофе и подумать, как отплатить Артему. Во-вторых, и это самое главное, теперь мне нужны были более точные доказательства естественной или не очень смерти Змеева. Вернее, в том, что его убили, я не сомневалась, но надо было как-то доказать это Герману, чтобы главврач разобрался. Например, провести вскрытие. Или найти более приличные, чем доводы его племянника и мои собственные мысли, источники информации.

Кстати, о моих мыслях. Было бы неплохо узнать, чем именно отравили Змеева. Из всех ядов, симулирующих сердечный приступ, я знала только один – зарин. Быстрая и действенная штука, проверено на личном опыте.

Довольно иронично, но когда-то использование именно этого яда спасло мне жизнь.

Три года назад

– Василиса, не отвлекайся.

По доброму, но строгому голосу отца невозможно было догадаться о том, что через пять дней (а именно через столько наступал день моей свадьбы) он рискует остаться без дочери. Все такой же невозмутимый, но требовательный учитель, в которого папа всегда превращался, когда наступало время урока.

Колдуны из поселений покидают свое местожительство крайне редко, но после этого они официально числятся в человеческих базах данных, получают паспорта, оформляют собственность и так далее. Их дети – на домашнем обучении, прикрепляются к школе в ближайшем городке, сдают экзамены и переходят из класса в класс. Но ни о каких репетиторах они не знают, учителя – по-прежнему их родители. Помимо литературы, химии и прочих человеческих дисциплин они изучают то, что необходимо только им подобным: собственную историю, колдовские лекарства и зелья, магических созданий.

В тот день отец собирался рассказать мне как раз о последних. Вот только я, в отличие от него, никак не могла сосредоточиться. Все это время я не могла делать вид, будто не замечаю несколько огромных синяков на руках отца, оставшихся после удара магией старейшины, а моя голова была занята лишь одним вопросом: как мне выжить.

Конечно, я понимала, что ни один взрослый не ответит мне на такой вопрос. Родители наверняка и сами об этом думали, а для других умереть ради улучшения своего поселения – это честь. Многие колдуны остаются самыми настоящими фанатиками. К тому же они будут только рады, узнав, что старейшина решает проблему надвигающегося голода. Понимала я и что моих собственных знаний для того, чтобы спастись, не хватит, поэтому, как только представилась возможность, я перерыла все книжки, какие были на полках у нас дома.

Но меня ждало полное разочарование. В приключенческих и прочих романах нет ни слова о том, как спасаться юным колдунам, если их хотят поженить и принести в жертву ради безумного ритуала. В справочниках и учебниках меня интересовало одно: как можно обмануть собачье обоняние? Ведь если бы не псы старейшины, сбежать было бы не так уж и сложно. Однако толстые, немного пахнущие пылью тома, если в них и есть нужная информация, советуют перебивать свой запах средствами с максимально страшными названиями. Страшными, потому что их попросту невозможно найти в крохотной деревушке, затерянной в лесах Урала. Это табак, нафталин, борная кислота… Погода, если верить все тем же книгам, тоже была далеко не на моей стороне. Стоял июнь, но воздух не прогревался до необходимых, чтобы сбить собаку со следа, плюс тридцати. А дожди если и шли, то мелкие, и это тоже не улучшало ситуацию.

Что же делать? «Ну в первую очередь – не поддаваться панике и вести себя как обычно», – пронеслось у меня в голове. Вряд ли последний пункт мне удавался, но я старалась взять себя в руки.

Я подняла взгляд на отца.

– Да, прости, пап. Я не отвлекаюсь. Так какая тема урока?

Я покрутила ручку вокруг пальцев, как обычно делаю, и, пытаясь выказать хоть толику любопытства, начала листать «Кощунских тварей. Русских и заморских» Ярослава Чернокнижного.

Судя по названию и автору, книге не одна сотня лет, а судя по белым страницам и тексту, написанному без твердых знаков и прочих особенностей языка прошлого, это переиздание. Почему-то я обратила внимание на такие детали только сейчас, хотя отец занимался со мной по этому учебнику не один год. Наверное, иногда полезно повисеть на волоске от смерти. Становишься намного внимательнее.

– Страница триста четырнадцать. «Аспиды».

Я послушно нашла нужную страницу. В заглавие были красиво вплетены элементы, связанные с темой. Очевидно, аспид – рептилия, потому что буквы были украшены чешуей и острыми мордами с клыками.

– На драконов похожи, – вяло протянула я, подперев голову рукой.

– Европейские легенды о драконах появились благодаря костям динозавров, а также благодаря аспидам, – с воодушевлением, явно не замечая моей незаинтересованности, начал отец. – Как и в случае со многими магическими существами, доподлинно неизвестно, как и когда появились аспиды, но существует несколько теорий…

Спустя сорок минут нудной истории папа наконец перешел к части, которая хоть немного могла меня заинтересовать, – анатомии. Он уже не стоял передо мной, а расхаживал туда-сюда по двору, где благодаря хорошей летней погоде проходило наше занятие. Рассказывая, отец попивал чай из граненого стакана, который принесла ему мама. Мне чай тоже принесли, но я выпила его гораздо быстрее, даже не почувствовав вкуса.

– Как ты можешь заметить по рисунку на странице триста шестнадцать, анатомия аспида отличается от человеческой. Строение скелета, нервной системы, ЖКТ – все это почти идентично человеческому, но сердечно-сосудистая система устроена по-другому. По этой причине аспиды не подвержены заболеваниям сердца и не умирают из-за них… Ты чего просто так сидишь? Записывай! А еще лучше – зарисовывай! – велел мне отец, строго сверкая такими же, как у меня, серыми глазами.

Я послушно взяла в руки карандаш и ластик. Художник из меня примерно такой же, как из нашего старейшины – добрейшей души человек, и к тому же я сильно сомневалась, что в дальнейшей жизни мне пригодятся познания о каких-то полулюдях-полуящерах, но со всем усердием начала перерисовывать их внутреннее и внешнее строение. Потому что понимала, что, возможно, это наш с отцом последний урок, а дальше я либо сбегу, либо… О втором варианте думать не хотелось. В любом случае я хотела запомнить родителей добрыми людьми, и чтобы я им запомнилась милой, послушной дочерью.

Но когда со стороны дома донеслись шаги, я сразу же подняла голову, радуясь, что смогла вполне законопослушно, без какого-либо осуждения отца, поднять голову. Оказалось, что это снова вышла через черный ход к нам на задний двор мама. Только теперь ее вид удивил меня. Мама явно была взволнована, ее темные волосы были заплетены в длинную косу, на лбу – аккуратное украшение из бисера. Из курса истории я знаю, что в старинные времена люди тоже носили такие, но лишь девушки. В колдовских поселениях же это украшение, наоборот, надевают замужние женщины. Наша культура схожа с человеческой славянской, но отличия тоже есть. Глаза мамы были подведены, одежда – нарядная. По какому поводу это она так?

Меня мама словно не увидела, с ходу обратилась к отцу:

– Сворачивай свое учебное заведение.

Она окинула взглядом наш серый деревянный стол и две скамейки, на которых вперемешку валялись тетрадки, книги и канцелярские принадлежности, иногда пробегали муравьи и падали листья. Мне вдруг очень захотелось стать насекомым или растением, потому что мама раньше никогда не прерывала занятие. Значит, ее приход вряд ли предвещает что-то хорошее.

– Орловы уже здесь.

Я быстро перевела взгляд с мамы на отца. Да уж, точно ничего хорошего. Приехал мой… Господи, у меня по отношению к себе не получалось сказать «невеста», а того парня назвать «женихом» даже в мыслях язык не поворачивался!

Отец, однако, моих смешанных неприятных эмоций явно не разделял. Он все так же был спокоен и еще не вышел из роли учителя.

– Мы не закончили.

Папа приблизился к столу и заглянул мне в тетрадь, как бы проверяя, правду ли он сказал, и явно убеждаясь в том, что прав.

– Можно подумать, ей пригодятся твои чудовища, – закатила глаза мама.

Она стояла не слишком близко, но достаточно, чтобы при ее безупречном зрении увидеть иллюстрацию в учебнике.

– Пригодятся, – так твердо заверил ее отец, что у меня появилась не самая нормальная мысль, что он хочет выслать меня из поселения верхом на аспиде. – Все наши знания так или иначе пригождаются, а если и нет, то развивают мозг и память.

Мама явно не разделяла его мыслей, но лишь вздохнула и повернулась ко мне.

– Василиса, сходи принарядись и выйди поздороваться с гостями. Приехали Тимофей и его родители.

Черт, все-таки и до меня очередь дошла. А я так надеялась, что они с отцом еще поспорят и получится тихонько улизнуть к себе. А лучше сразу в лес. Там-то меня вряд ли найдут.

В любом случае Тимофей вместе со своими родителями может удавиться, но раньше, чем того официально потребует старейшина, я им и носа своего не покажу.

– Всегда мечтала поздороваться с ними, – как можно более враждебно ответила я.

– Василиса!

– Я уже шестнадцать лет Василиса!

К черту мое желание быть послушной дочерью! Против этой идиотской ритуальной свадьбы и всего, что с ней связано, я собиралась упираться всеми руками и ногами, хотя и понимала, как это глупо.

Рука отца легла мне на плечо. Мирный жест, но я поняла, что он означает: «Замолчи». Какая-то часть меня желала скинуть руку, наорать на родителей и сбежать, но я все еще надеялась, что в какой-то момент папа скажет, что он придумал, как мне спастись, и что происходящее – часть его плана. Поэтому, несмотря на то что минуту назад планировала продолжить бунт, я действительно притихла.

– Иди к гостям, дорогая, – миролюбиво сказал отец маме. – Василиса сейчас придет.

Сейчас я его не видела, но представила, что смотрит он на маму с теплой улыбкой. Отец любил и меня, и ее, но еще он был очень умен и прекрасно знал, как действуют на его жену улыбка и обращение «дорогая». Мама, как он наверняка и планировал, окинула нас подозрительным взглядом, кивнула и направилась к дому, шурша длинной, как было принято носить женщинам у нас в поселении, юбкой.

Когда обитая кожей дверь закрылась, мы с папой остались одни. Простояв в той же позе еще пару минут, отец отошел от меня и медленно опустился на лавку напротив, где сидел в самом начале урока.

– Василиса, – мягко начал он, – тебе не следует так разговаривать с мамой. Я говорю это не потому, что она моя жена, и не потому, что хочу читать тебе нотации. Я понимаю, каково тебе узнать, что ты выходишь замуж меньше чем через неделю. Понимаю, что тебе хочется кричать и крушить все вокруг. Но посмотри на это с другой стороны. Хотели бы мы с мамой, чтобы ты была несчастна? Виноваты ли мы в этом?

Я ничего не ответила на это, только поставила локти на стол и спрятала лицо в ладонях. Понимала, что отец прав, но все еще хотела надеяться, что он не просто ведет воспитательную беседу. Что папа сейчас скажет что-нибудь по-настоящему важное.

– Сегодня, – продолжил отец, и я резко подняла голову, потому что уловила, как изменился его тон, – было, наверное, одно из последних наших занятий, Василиса. И я хочу, чтобы ты не только оставалась воспитанной, но и продолжала заниматься. Возьми это. – Он взял лежавшую на его скамейке старую тетрадь с пожелтевшими страницами и протянул ее мне. – Это мои записи. Открой их и прочитай в своей комнате. Особенно третью страницу с конца. Можешь и своему жениху дать почитать.

Я не забрала записи. Папины слова так отличались от моих ожиданий, что мне оставалось только смотреть на него с недоумением.

– Пап, я…

– Василиса…

В его глазах я увидела такую твердость, что надежда вновь ожила. Таких эмоциональных прыжков от одного чувства к другому у меня давно не было. А может, и никогда.

– Эта тетрадь тебе понадобится. Особенно в день свадьбы.

Тут я и вовсе посмотрела на него во все глаза, а от следующего предложения и вовсе замерла.

– Ты ведь у нас любишь лазить по окнам и подслушивать чужие разговоры. – С этими словами папа улыбнулся – но не так, как маме, а уже печально – и, взлохматив мне волосы, добавил: – Иди к гостям, не давай личной неприязни пересилить вежливость. И помни: в своей комнате, третья страница с конца.

– Спасибо, – так тихо произнесла я, что не уверена, услышал ли папа, и взяла в руки тетрадь.

Сама не заметила, как мои губы тоже растянулись в улыбке, а сердце ускорило ритм от счастья. Еще раз посмотрев на отца, я прижала тетрадь к груди и чуть ли не радостно побежала к себе наводить красоту и искать лучшую одежду. Сегодняшний день теперь явно стоил того.

Я прекрасно поняла намек отца. Он знал, что я все слышала, и теперь придумал выход из моей ситуации. Он придумал, как спасти меня! И, может быть, Тимофея, хотя я еще не решила, стоит ему помогать или нет. Теперь надо было и правда быстренько поздороваться, чтобы взглянуть на парня и принять это решение, а потом отпроситься к себе и узнать, что же приготовил для меня папа.

Если бы я тогда знала, каким окажется его свадебный подарок…

* * *

В свою комнату я вбежала настолько быстро, насколько смогла. Руки дрожали от нетерпения, поэтому открыть шкаф и найти нарядную одежду мне удалось с трудом.

Как уже говорила, в нашем поселении женщинам было принято носить закрытую одежду – рубашки и кофты, которые не открывают плечи, длинные юбки. Современная, нормальная человеческая одежда тоже была – для поездок в город, в школу и по магазинам, – но в обычные дни ее, как правило, не носили. Какое-то время я боролась с искушением выйти к гостям в майке и джинсах, но решила все-таки не сердить отца, который помог мне, и одеться так, чтобы взрослым было приятно. Хотя лично мне от нарядов, больше напоминающих по стилю одежду крестьян XIX века, было тошно – не знаю, что наши колдуны в ней нашли.

Мой выбор остановился на белой рубашке и юбке в клетку, которые я и надела, не без труда справившись со всеми пуговицами и замками. Волосы было бы неплохо заплести в косу, как это сделала мама, но мне не хотелось возиться с длинными тяжелыми прядями, так что я просто собрала их в «хвост». Затем с недовольным шипением засунула ноги в жесткие и явно, на мой взгляд, маленькие по размеру туфли. После этого я спрятала папину тетрадь под подушку, натянула на лицо вежливое выражение и отправилась к гостям.

Родители Тимофея оказались полной противоположностью моих. Мои мама с папой всегда были тихими, спокойными. Веселились ли они, грустили или делали замечания – они никогда не переходили на крик и не шумели. Тот случай, когда отец повысил голос и набросился на старейшину, – исключение, а не правило. Но тут папу можно понять: даже самый глубокий интроверт начнет орать и ругаться, если речь заходит об убийстве близкого человека.

Орловы же вполне оправдывали свою фамилию. Мать и отец Тимофея оказались эмоциональными и шумными. Казалось, вдвоем они заняли столько пространства, сколько обычно занимают человек десять, если не больше, словно эти колдуны – действительно родственники огромных хищных орлов. Еще только спускаясь по лестнице из своей комнаты (да что там – еще когда я поднималась туда, чтобы одеться), я успела услышать громкий несмолкающий женский голос – кажется, мама Тимофея что-то рассказывала моей, но я не стала вслушиваться. Не люблю таких людей. Да, болтливый и громкий человек – не значит злой или плохой, но такие почему-то необъяснимо меня раздражают.

По этой причине я так и замерла на середине лестницы, не решаясь спускаться дальше, и стояла до тех пор, пока мама Тимофея случайно не перевела взгляд в сторону ступенек и не заметила меня.

– А вот и самая главная хозяйка! – воскликнула она так громко, что привыкшей к тишине мне захотелось закрыть уши руками и убежать куда подальше. – Здравствуй, Василисочка! Какая ты, оказывается, красавица!

– Здравствуйте. Спасибо, – в противовес этой высокой полной женщине почти неслышно ответила я.

И продолжила стоять, не зная, что делать дальше – то ли спуститься, то ли продолжить разговор, то ли и то, и другое, хотя ничего из этого делать не хотелось.

Тем более что сейчас, простояв уже несколько минут в одной позе, я успела обратить внимание, что Тимофея здесь нет.

Выручила меня, подсказав, что делать, моя мама:

– Василиса, спускайся и помоги мне накрыть на стол.

Кивнув, я отправилась выполнять то, что она сказала.

Пока мы с мамой вместе носили из кухни в гостиную еду, я заметила, что она, похоже, за недолгое время успела устать от Орловых – лицо у нее было очень бледное и утомленное. Впрочем, возможно, это не из-за болтовни гостей. Судя по количеству блюд, которые пришлось относить, мама готовила обед для родителей Тимофея с самого утра, а то и с ночи. Тут были и пшенная каша, и баранина, и рыбный пирог, и молоко с клюквой, и много чего еще вкусного и ароматного, того, что обычно колдуны в поселениях готовят на помолвку.

Когда я подумала про последнее слово, меня передернуло. На самом деле так это и называется. К невесте приезжает семья жениха, а вскоре наступает день свадьбы. Обычно, правда, свадьбу устраивают через две-три недели, а в этот раз она должна была состояться через пять дней – наверняка из-за ритуала. И как же страшно звучало слово «помолвка», учитывая настоящую цель торжества, мой возраст и тот факт, что я понятия не имела, кто мой жених, да и до недавних пор не хотела знать это.

Когда мы с мамой наконец поставили на накрытый белой, расшитой алыми узорами скатертью стол последние блюда и разложили столовые приборы, все начали рассаживаться по своим местам. Я понятия не имела, куда сесть мне, но постаралась выбрать место как можно дальше от старейшины поселения, который тоже успел «порадовать» нашу семью своим визитом.

Чертов лицемер якобы решил поздравить меня и Тимофея с помолвкой! Когда я, неся в руках бокалы, увидела его старческое сморщенное лицо, больше всего мне захотелось ударить по нему этими бокалами и продолжить бить, пока мерзкая улыбка на лице старого колдуна не сменится кровавым месивом!..

Так, я отвлеклась.

Когда все уселись на дубовые стулья с высокими спинками, я пересчитала присутствующих. Шесть человек. Тимофея я по-прежнему не видела, и это мне категорически не нравилось.

Праздник помолвки («Очередное мероприятие, о котором я узнала буквально за пару часов до его начала», – пронеслось у меня в голове) начался. Все проходило, на мой взгляд, максимально монотонно и скучно. Каждый из присутствующих, когда приходило время, поднимался с тостом, поздравлял меня, говорил что-то еще (впрочем, я не слушала) и снова занимал свое место. Между этими речами все явно с большим удовольствием поедали запасы нашей семьи (не удивлюсь, если последние) и разговаривали. В отличие от взрослых, я не проронила ни слова. Мне не сиделось на месте от нетерпения, и я не понимала, почему все играют роли гостей помолвки, когда прекрасно понимают, что сейчас происходят скорее наши с Тимофеем поминки.

И, кстати, о Тимофее. Я ждала его, но время шло, а парень почему-то появляться не собирался.

В какой-то момент, когда поняла, что Орловы все равно пока общаются со старейшиной и на нашу семью никто не обращает внимания, я не выдержала и повернулась к маме, сидящей рядом со мной.

– А где мой… жених Тимофей? – шепотом спросила я.

Мама не взглянула в мою сторону. Она улыбалась, принимала похвалу гостей ее умению готовить, отвечала на все вопросы, но говорила и кивала слишком холодно, а сидела ровно, даже слишком. Ей, как и мне, явно было не по себе из-за происходящего. Глядя перед собой, она так же тихо ответила:

– Таковы правила нашего поселения. Жениху и невесте неприлично видеться со дня помолвки до дня свадьбы.

Я с трудом удержалась, чтобы не закатить глаза. Снова эти дурацкие правила! Кто их вообще выдумывает? Или старейшина боится, что если мы с Тимофеем увидимся, то можем успеть подружиться, и тогда убить нас будет сложнее?

Или… он, как и отец, видел меня в тот день у окна?

«Глупые предположения, – мысленно одернула я себя. – Правила придумали давно, и ничего этот глупый дед не видел. И не видит, кроме своих безумных идей».

Что ж, если Тимофея здесь не будет, то и мне нет смысла оставаться. Пусть Орловы продолжают на весь стол обсуждать, какие тряпки мне и моему жениху придется надеть на свадьбу, если они настолько жестоки, что могут вот так спокойно об этом говорить, зная, что их сын погибнет. Пожалуйста. Но я это слушать не намерена.

Единственное, что нужно было еще узнать, – где, собственно, парень, если не за столом?

– То есть он остался в своем поселении? – снова спросила я у мамы.

Не совсем грамотная формулировка. Поселение у нас было одно, но оно состояло как бы из разных деревень, разделенных несколькими километрами леса. Впрочем, сейчас не до географии.

– Нет, просто ему выделили отдельную комнату. Я чуть раньше накрыла ему стол там. – Мама говорила медленно, как человек, которого очень раздражают вопросы и который с трудом держится, чтобы не ответить что-нибудь грубое. – А с чего вдруг такая заинтересованность, Василиса? Мне казалось, что ты не горишь желанием знакомиться с Тимофеем.

«Раньше мне не надо было думать, стоит спасать этого парня или нет», – подумала я. Но вслух сказать это не могла, поэтому ляпнула в своем духе то, что первое пришло в голову:

– Я и сейчас не горю. Но, раз уж свадьбы не избежать, должна же я знать, кто станет моим мужем.

После моих слов даже болтливые Орловы замолчали. Помимо всего прочего, говорить при посторонних людях нечто вроде того, что я только что произнесла, в нашем поселении было нельзя – любящие предрассудки колдуны верят, что этим можно сглазить свадьбу. Сделав вид, что только сейчас осознала, какую сморозила глупость, я обвела всех несчастным, полным сожаления взглядом и произнесла:

– Извините, я не подумав сказала… Переволновалась… Мне жутко стыдно, извините…

С этими словами я жалко улыбнулась, пожала плечами и поднялась со своего места. Терпеть не могу врать и притворяться, но для выживания и не такое сделаешь. И, словно я действительно застеснявшаяся юная ведьмочка, стремительно убежала на второй этаж. Напоследок я обернулась и успела увидеть, как мама извиняется за меня перед гостями, а отец одобрительно смотрит мне вслед, с трудом скрывая улыбку – он понял, куда я так поторопилась.

Прежде чем отправиться на поиски своего недожениха, я забежала в свою комнату – мне слишком не терпелось заглянуть в тетрадь отца и узнать способ своего спасения. Однако, поскольку в различных детективах и других книжках и положительные, и отрицательные герои частенько прокалываются на том, что поторопились и не сделали все как полагается, я не поспешила сразу лезть под подушку. Сначала надо было сделать так, чтобы, даже если старейшина каким-то образом разгадает, что я могу уйти у него из-под носа, он все равно не смог узнать, каким образом я это сделаю, и помешать мне. Поэтому я наглухо задернула шторы, разулась на всякий случай, ведь шаги босыми ногами почти не слышны, в отличие от шагов в тесных туфлях, и заперла дверь на задвижку. Потом опустилась на пол, увидела, что между дверью и полом есть отверстие, и закрыла его стащенным с кровати одеялом.

Позже я пойму, что все это сделала зря – гости, и старейшина в том числе, были заняты разговорами и обсуждением меня и моей неосторожности. Но в тот момент, как бы я ни гордилась своим умением держать себя, продумывать какие-то планы и искать информацию, я была всего лишь до жути напуганным подростком. А у страха, как говорится, глаза велики.

Когда все приготовления закончились, я наконец взяла в руки заветные записи. Мои пальцы дрожали от предвкушения…

* * *

Третья страница с конца. Стоило мне открыть ее, как прямо под ноги упало что-то небольшое. Я тут же нагнулась за упавшим и поняла, что это почти плоский бумажный пакет. Интересно, где в поселении отец нашел такое? Или у него сохранились бумажные пакеты с поездок в город? Скорее всего. На пакете было написано большими печатными буквами: «Не открывай, пока не прочитаешь тетрадь».

Заинтригованная, я перевела взгляд на пожелтевшие листы. Крупные, даже размашистые буквы сложились в следующий текст:

Моя любимая дочь Василиса!

Знала бы ты, насколько больно писать то, что ты сейчас прочтешь, насколько больно ловить твои наполненные надеждой взгляды! Насколько больно будет отдать эту тетрадь и увидеть твою благодарную улыбку – а ты наверняка поверишь в лучшее и благодарно улыбнешься мне, когда я тебе ее отдам!

Это пустые слова, учитывая то, что тебе предстоит, но поверь: для родителя нет ничего хуже, чем отдать мерзавцу ребенка на верную смерть, не имея никакой возможности спасти его. А еще хуже – подло обмануть его веру в тебя перед этим. Но на странице не слишком много места, да и ты наверняка не понимаешь, что за пакет в тетради и к чему я веду, поэтому перехожу к сути – к тому, за что ты меня возненавидишь.

Я обдумал все способы твоего спасения от жертвоприношения Купале и Костроме. Побег не получится из-за собак старейшины. Пробовал попросить отпустить тебя в город, чтобы выиграть немного времени и посадить на электричку, которая увезла бы тебя так далеко, что старейшина не узнает, но он почувствовал неладное и запретил. Спросил, что будет в случае твоей болезни или перелома какой-нибудь кости, чтобы хоть немного оттянуть время, но старейшина сказал, что божествам безразлично, в каком состоянии будет юная невеста перед смертью. Были и другие планы, но ни один из них не прошел проверку. Прозвучит жестоко, но лучше горькая правда, чем красивая ложь: тебе не спастись, Василиса.

Благодаря общению со старейшиной мне удалось узнать подробности ритуала. Он пройдет, как ты знаешь, через пять дней. Вас с Тимофеем обвенчают по законам нашего поселения…

Это значило, что Тимофею предстоит перед всеми гостями передать моим родителям деньги и драгоценности, потом взять меня на руки и перенести через порог нашего дома, опустить и поцеловать в губы. Затем мы должны съесть хлеб, испеченный родителями жениха, и запить его водой из ближайшего к нашему поселению водоема.

…Затем вас отнесут или заставят пойти в деревню Тимофея. К тому моменту на ее окраине будет организовано кострище. Вас с Тимофеем заживо сожгут, Василиса.

Помнишь, когда ты была ребенком и мама учила тебя готовить, ты обожгла руку? Тебе было больно, ты заплакала, а я тебя успокаивал. Представь теперь ощущение, когда в огне горит все твое тело. Я чуть не ударил этого жалкого старика, когда услышал, что он задумал сделать с тобой и с этим мальчиком.

Я не могу помочь тебе выжить, Василиса, но могу помочь умереть менее мучительно. Когда я последний раз был в городе, я приобрел там у местного магического создания платок Св. Руслана – хотел приготовить подарок тебе на свадьбу, когда еще не знал, что все так обернется. Однако подарок все равно будет. Я приготовил яд.

Это зарин. Он действует мгновенно, не оставляет следов, а после его приема симптомы напоминают сердечный приступ. Я читал о нем еще давно, им пользовались человеческие разведчики в СССР. Выпей его, Василиса, сейчас или перед свадьбой, одна или с Тимофеем Орловым. Не дай им убить тебя мучительно. Это будет наименее неприятная смерть по сравнению даже с ножом, веревкой или утоплением. Пожалуйста, Василиса!

До свидания – или прощай – и постарайся простить меня.

Письмо отца закончилось, и тетрадь выпала из моих рук. А следом тихо, чувствуя, что во рту все пересохло, а в глазах, наоборот, повлажнело, на пол опустилась я.

Раньше я не понимала, что такое грустный или истерический смех. Не понимала, как человек может смеяться, если ему плохо. Я поняла это в тот день и в ту минуту, когда, сидя в своей комнате на полу рядом с тетрадкой и бумажным пакетиком с опаснейшим ядом, расхохоталась. Где-то в глубине сознания промелькнула мысль, что со стороны я наверняка похожа на настоящую ведьму: девчонка, успевшая растрепать длинные черные лохмы, смеется как ненормальная, а ее глаза сверкают от слез. От этого мне стало только смешнее.

Я дура, дура, дура, наивная, маленькая, беспросветная тупица! Я верила, что мой папа найдет способ спасти меня, а он дал мне яд! ЯД!!! Он тоже хотел убить меня, хоть и пытался преподнести это под другим соусом! Это просто смешно!

Хотя нет, ни черта не смешно. У меня просто была истерика. Я не должна была истерить. Надо было просто самой придумать способ спастись. Просто теперь я не должна была ни на кого полагаться.

Эта мысль пришла ко мне не сама по себе. Мне помогли, хотя и не знали, что помогают.

Я рыдала и смеялась по меньшей мере полчаса, наплевав на то, что кто-то из находящихся в доме может подняться на второй этаж и услышать меня. Пусть слышат! Какая разница, увидит кто-то истерику человека, которого никто не рассчитывает через пять дней видеть живым, или нет? Пусть!

И в конце концов меня услышали. В дверь постучали.

– Кто это? – вяло спросила я.

Мой голос звучал очень тонко и дрожал из-за слез.

– В… Василиса?.. – неуверенно позвал меня голос за дверью, молодой, мужской, незнакомый.

Мою истерику как рукой сняло, а сама я резко обернулась к двери.

– Тимофей?

Парень – а это точно был он, больше некому – на мой вопрос не ответил, но я услышала какую-то возню. Кажется, он сел на пол под дверью.

– Мне показалось, я услышал, что ты плачешь, – все так же осторожно, будто не зная точно, можно со мной разговаривать или нет, произнес Тимофей. – Можно мне войти? Вдруг нужна моя помощь или…

– Жениху с невестой нельзя видеться до свадьбы, – ехидно бросила я. – Да и к тому же вряд ли я та невеста, которую ты хотел бы увидеть. Уходи.

На месте парня я бы точно ушла, не пожелав знакомиться с грубой плаксивой девчонкой, да еще успокаивать ее, но Тимофей, судя по всему, гораздо лучше меня. Он остался.

– Ты плачешь из-за меня? – продолжал допрос парень. – Из-за свадьбы? У тебя тоже есть тот, кого ты любишь, а тебя выдают за другого?

Он задал еще несколько похожих вопросов, и в конце концов я не выдержала. Тогда, пожалуй, я и подумала, что стоит прекратить расклеиваться и придумать план – может быть, как раз из-за Тимофея. Потому что ладно, если умрет такая, как я – злая, агрессивная, грубая, – но этот парень, который готов был говорить с незнакомой девушкой, чтобы помочь ей, хотя даже еще ее не видел… он должен был выжить или хотя бы узнать правду. Ему-то вряд ли рассказали, что на собственной свадьбе его убьют.

С трудом, но я заставила себя встать и открыть ему дверь.

Высокий, тощий, кудрявый мальчишка на два года старше меня, но кажущийся чуть ли не младше, слегка ссутулившийся и явно чувствующий себя некомфортно в слишком нарядной белой сорочке – примерно с таких мыслей о Тимофее началось мое знакомство с ним. А еще, конечно, о том, что его до боли сложно представить привязанным к какой-нибудь палке и охваченного языками пламени, словно он средневековый маг.

В мою комнату парень вошел боязливо, словно в логово дикого животного. Я прикрыла за ним дверь, чтобы нас не заметили вдвоем, но запирать уже не стала.

– У тебя одеяло на полу возле двери… – с удивлением протянул Тимофей, видимо, не придумав, что еще можно сказать.

– Это долгая история, – пожала плечами я и, недолго думая, уселась прямо на одеяло и хлопнула по теплой ткани. – Ты тоже садись.

Но парень уже переключил внимание на другое.

– Что за тетрадь? – продолжил он расспросы, видимо, заметив, что с каждым ответом я становлюсь все спокойнее. – И пакет еще какой-то…

Тимофей поднял отцовские «подарочки», даже не предполагая, что они стали причиной моей истерики. Я изо всех сил сдерживалась, чтобы не отреагировать на его действия слишком болезненно. Я подтянула колени к груди, обняла их руками и положила на них лицо.

– Именно из-за тетради и пакета я… расплакалась, – спокойно объяснила я, с любопытством наблюдая за парнем.

Он вздрогнул и обернулся.

– А что с ними не так?

Мои губы растянулись в кривой нервной улыбке.

– А ты прочитай третью страницу с конца.

Парень недоуменно нахмурился, но послушно открыл тетрадь в нужном месте. Я наблюдала за ним, не меняя позы.

Тимофей, пусть и не такой громкий, как его родители, но такой же эмоциональный, по его лицу можно читать, как по бумаге. Выражение на нем менялось по ходу чтения письма. Через пару минут, когда парень дочитал, он аккуратно положил тетрадь на мою кровать и посмотрел на меня уже с сочувствующей улыбкой.

– Твой отец – псих. Ну какой ритуал? Какое убийство? Какой костер? Это бред! А ты плачешь…

Я тоже ответила Тимофею улыбкой, мягкой и печальной.

– Проблема в том, что это вовсе не бред. Это правда. Я подслушала, как старейшина говорил про ритуал и все такое моим родителям. Я, по-твоему, тоже похожа на сумасшедшую? – Тут я вспомнила, что Тимофей, вообще-то, познакомился со мной из-за моей истерики, и спешно взмахнула руками. – То есть я, конечно, похожа, но…

– Ладно, допустим, это правда. – Судя по спокойствию Тимофея, он в это явно не верил. – Что ты планируешь делать? Действительно отравишься в день свадьбы?

Парень кивнул на яд, в его глазах появилось беспокойство. Он совсем не знал меня, но уже не хотел, чтобы я покончила с собой.

Наверное, наш разговор может показаться странным, потому что Тимофей говорил с юмором и опаской, а я – серьезно. Однако в тот момент мне так не казалось.

– Я думала, отец меня защитит, – тяжело вздохнула я. – Когда только прочитала письмо, я почувствовала себя настолько плохо, что такая мысль появилась. Но вот теперь я сижу и понимаю, что пока хочу пожить. Надо просто придумать план побега.

– Какой? Твой отец ведь пишет, что выхода нет.

А вот теперь парень вдруг посерьезнел, а его взгляд стал любопытным. Кажется, он хоть и не верил в ритуал, тоже был не в восторге от предстоящей свадьбы.

– Если выхода нет, то я предпочитаю его прорубить, – гордо произнесла я и тут же подавилась полунервным смешком.

Прозвучало слишком уж пафосно, как будто я какая-то знаменитость.

Думала, что Тимофей после этого окончательно решит, что моя семья и я – психопаты, и уйдет или переведет разговор на другую тему, но парень усмехнулся в ответ.

– Я прямо представляю, как ты идешь с топором на старейшину.

Пока мы болтали, я успела встать и начать ходить по комнате туда-сюда, но после слов Тимофея замерла.

– Что ты сейчас сказал? – спокойно переспросила я, медленно повернувшись к парню.

Самое забавное в гениальных решениях – то, что приходят они вовсе не после долгих часов раздумий. Они приходят случайно, с помощью вещей или слов, которые, на первый взгляд, не предполагали никакого гениального подтекста. До того момента я никогда об этом не задумывалась, но теперь…

«Ты идешь с топором на старейшину».

Я вздрогнула, когда почувствовала что-то крепкое на своем запястье – руку Тимофея, как оказалось. Парень поймал меня и потянул вниз, заставляя посмотреть ему в глаза. Видимо, вид у меня был слишком уж задумчивый. Или… счастливый.

– Эй, Василиса!.. Ты же не восприняла мои слова всерьез? – взволнованно спросил Тимофей, но я, уже начавшая продумывать план, с трудом разобрала его слова.

А когда разобрала, вырвала руку. Это оказалось несложно – парень явно не самый сильный.

– Помолчи, пожалуйста, – попросила я, с трудом выдавив из себя вежливый тон и слово «пожалуйста». – Мне нужно подумать.

Остановившись у окна, я медленно раздвинула шторы. Солнечные лучи прыгнули в комнату быстро и легко, как прозрачные золотистые кошки. Я увидела знакомый до каждой травинки задний двор, забор, небольшую полосу лужайки и лес – огромный, зеленый, величественный. В животе что-то сжалось.

С детства нас всех учили, что лес – все равно что наш дом. Он кормит нас, защищает от нежелательных глаз, благодаря ему мы живем в бревенчатых теплых домах и носим зимой меховые теплые шубы. Все мы с малых лет понимаем это, и ни один поселенческий колдун не посмел бы даже попытаться испортить или уничтожить лес – разжечь пожар, призвать опасных насекомых, спилить деревья без надобности. Потому что ни один человек в здравом уме и твердой памяти не станет вредить собственному дому.

Точно так же с детства нас учили, что старейшина – все равно что наш отец. Что его нужно почитать и уважать, как родителя. Стал бы нормальный человек убивать своего отца? Назвал бы это гениальным решением своих проблем? Наверное, нет. Вот только… Что, если отец пытается расправиться с собственным ребенком? Можно ли убить такого родителя?

– Василиса… – очевидно, решив, что я молчу слишком долго, снова позвал меня Тимофей.

И я медленно обернулась, для себя уже ответив на заданный в уме вопрос. Со стороны я не видела себя, но глаза мои наверняка восторженно блестели.

– Мало уметь использовать ситуацию, ее надо уметь создавать, Тимофей, – медленно проговорила я, втайне гордясь тем, что цитирую великого человека.

Парень посмотрел на меня уже с опаской.

– Так говорил Уинстон Черчилль, – объяснила я, осознав, что никакой реакции, кроме вопросительного взгляда, не получу. – Но это не важно. Я к тому, что ты подал прекрасную идею. Понимаешь, если наш побег станет самой страшной ситуацией в поселении, о нем будут знать и думать все, в том числе старейшина. А значит, на наши поиски направят всех сильных колдунов и охотничьих собак. Так даже старейшина говорил. Следовательно, надо придумать ситуацию, которая могла бы затмить наш побег – побег жениха и невесты, непосредственных участников жертвоприношения на день Ивана Купалы! Как думаешь, что это может быть? – Я улыбнулась. – Спойлер: пару минут назад ты уже ответил на этот вопрос.

Я говорила так увлеченно, что не заметила, как Тимофей, все еще сидящий на одеяле, обхватил пальцами свою кудрявую голову, будто ему только что сообщили нечто уж очень страшное.

– Я просто хотел успокоить плачущую девушку! За что мне все это?.. – пробормотал он несчастным голосом, затем поднял на меня зеленые, как у кота, глаза и продолжил уже спокойнее, таким тоном, каким обычно говорят с детьми и безумными: – Ты действительно немного… того. Ты понимаешь, что предлагаешь убить старейшину, человека, которого нас с детства учили уважать и бояться? Причем мне, а ведь мы знакомы всего несколько минут! Что, если я вообще сейчас пойду и расскажу ему об этом?

Надо сказать, что со стороны Тимофея говорить такое было опрометчиво. Если бы не предательство отца и не шок от мысли, что меня могут убить, я бы обязательно разозлилась и метнула в парня либо нож, либо не самое безопасное колдовство. Так обязательно поступила бы прежняя, вспыльчивая Василиса. Однако последние дни – или, вернее, часы – что-то во мне изменили. Все-таки лгут те, кто утверждает, что люди не меняются быстро. Меняются, еще как. Вопрос лишь в том, что их меняет.

Я расслабила мышцы лица, принимая безразличное выражение, поджала губы, прислонилась спиной к подоконнику и повторила рукой тот жест, каким в старых фильмах цари отпускают подданных.

– Давай, иди. Ну убьет он меня на несколько дней раньше, и что? А потом и тебя все равно убьет.

Мой тон был невозмутим. Когда-то я бы гордилась собой, что могу говорить такие слова вот так. Однако теперь я забыла все, в том числе свою тягу к самолюбованию.

Мне правда было почти безразлично. Меня только что предал родной отец. Какая разница, предаст ли парень, с которым я только что познакомилась? С одной стороны, страшно умирать, конечно, но с другой – не страшно уходить из мира, в котором одни предатели. Но я до последнего верила, что хотя бы Тимофей не окажется таким. Глупо, конечно. Какого человека старейшина и мои родители могли назвать «хорошим мальчиком из хорошей семьи»?

Прошла минута, другая. Я думала прожигать парня пронзительным взглядом, но получалось плохо, и в какой-то момент я испугалась, что не сдержусь и жалостливо заплачу, чтобы он не уходил. Позориться не хотелось, поэтому я отвела взгляд.

Пробежалась глазами по пыльным деревянным полам. Мама уже давно говорила помыть их, но я сочла прогулки по лесу и книги более интересным занятием.

По неубранной постели и разбросанным вещам. Учебники и ботинки, одежда и засушенные материалы для зелий валялись вперемешку.

По валяющейся в углу комнаты клетке. Несколько лет назад отец взял меня с собой на охоту, и в кустах я нашла осиротевшего зайчонка. Папа по неосторожности убил его мать. Он разрешил мне забрать зверька, и я с радостью воспользовалась этим разрешением. Зайчонок прожил у нас несколько месяцев, но однажды кто-то забыл закрыть дверцу клетки, и звереныш сбежал. Его можно было бы найти и вернуть, если бы чуть ли не у калитки нашего забора его не разорвал пес старейшины. И чертов старикашка даже не извинился! Пожалуй, именно с тех пор я его возненавидела.

А Тимофей все сидел. Я думала, что после моих спокойных слов он решит, что мне плевать; что уйти он захотел на полном серьезе и тут же вскочит со своего места и исчезнет. Но… он медлил. Его глаза теперь были полуприкрыты и затуманились, потому что парень задумался.

Я вдруг, сама того не желая, им залюбовалась. В лучах яркого золотистого уральского солнца Тимофей, далеко не самый красивый мальчишка из тех, кого я знала, напоминал сказочного доброго молодца вроде Данилы-мастера.

Не знаю, сколько времени прошло, но в конце концов парень перевел взгляд на меня, и наваждение, секундная прекрасная иллюзия, пропало.

– Ты сможешь сделать это сама? – едва слышно спросил Тимофей. – У… убить? – запнулся он на страшном слове.

Теперь Тимофей действительно показался мне серьезным. Не знаю, что произошло в тот момент в его голове, но парень принял твердое решение – решение поддержать меня. Сначала я просто не могла поверить своему счастью. Очевидно, тот день был у меня днем импульсивных поступков – я вдруг подскочила к парню и обняла его. Он был прав, я знала его считаные минуты, но он был на моей стороне! Он убьет старейшину! Вернее, поможет мне это сделать! Он не сдаст меня!

Плечи и спина Тимофея были очень жесткими, видимо, он напрягся от моих неожиданных нежностей. В страхе, что он передумает, я отстранилась.

– Да, смогу! Смогу, конечно! – шепотом ответила я.

Затем, как-то смутившись собственного неожиданного наплыва эмоциональности, я сделала несколько шагов назад и уже гораздо спокойнее потянулась к пакетику с ядом, валявшемуся на полу.

– Отец дал мне его, чтобы отравились мы с тобой, но при этом подарил нам прекрасное орудие убийства.

Я старалась не отрывать глаз от бумажной упаковки, потому что боялась увидеть лицо Тимофея после того, как назвала орудие убийства «прекрасным». Помолчала несколько секунд и добавила:

– Я подсыплю его старейшине.

* * *

Законы обеспечивают людям свободу мыслей. Если ты думаешь о том, что хочешь убить какого-то человека, и даже составляешь план, как это сделать, тебе ничего за это не будет. Однако на самом деле убийцей ты становишься именно в этот момент, а не когда уже стоишь над трупом.

Во всяком случае, я считаю себя убийцей именно с того момента, когда взяла в руки пакет и сказала Тимофею, что отравлю старейшину.

Да, все было почти так же, как сегодня со Змеевым. Яд, вызывающий симптомы сердечного приступа. Старик. Аспиды. И наверняка преступление кто-то планировал так же, как я тогда в своей небольшой комнате вместе с Тимофеем.

Только вот между Змеевым и старейшиной есть ощутимая разница. В отличие от последнего, аспид, в общем-то, никак мне не вредил, если не считать ворчания и жалоб. Может быть, кому-то он и причинял вред, но что-то мне подсказывало, что этот аспид был обыкновенным, немного недовольным жизнью пенсионером, каких много и среди людей. Одним словом, даже если Змеев и был злом, то гораздо меньшим, чем некоторые другие представители нашей планеты.

Истории цикличны? Вполне возможно. Но, в отличие от истории, случившейся три года назад, в нынешней я буду не убийцей, а следователем. Я докажу, что аспида убили, заставлю Германа обратиться в соответствующие службы или же найду преступника сама, даже если такое геройство не принесет мне ничего хорошего.

Я медленно закрыла кран и вышла из туалета. Сейчас надо было быстренько навестить Дениса Кирсанова, которого сегодня из-за бумажной работы я полностью повесила на Тимофея, и пойти в больничную библиотеку поискать книги про аспидов. Но перед этим следовало сделать кое-что еще, чтобы ускорить сбор доказательств.

Я вытащила телефон из кармана халата, разблокировала экран и набрала нужный номер. Очень боялась, что та, кому я звоню, уже ушла домой или чем-то занята и не ответит, но через пару гудков раздался бодрый женский голос:

– Василиса?

– Марина! – с облегчением выдохнула я. – Привет. У меня к тебе деловой вопрос. Вернее, просьба.

– Что за вопрос? – еще больше оживился тон женщины.

– К вам уже привезли Змеева?

– Да. Еще утром. У него вроде бы инфаркт был. А что?

– Дело в том, что… – Я задумалась, как бы помягче выразиться, чтобы не испугать с ходу свою хорошую знакомую. – Я не уверена, что он умер от инфаркта…

– Поняла, к чему ты клонишь, – деловито отозвалась Марина. – Хочешь, чтобы я провела вскрытие, да?

– Я прекрасно понимаю, что его родственники будут против, потому что у большинства магических созданий, особенно у аристократов, это не принято, – затараторила я, опасаясь, что Марина откажется. – Но…

– …но лучше один раз проверить, чем сто раз переволноваться из-за того, что неправильно поставила диагноз, – перефразировала поговорку Марина.

Речь шла о серьезных вещах, но я почти уверена, что в этот момент она улыбнулась и подмигнула, хотя я и не могла видеть ни того, ни другого.

– Администрации не скажу, все сделаю тихо. Следов вообще не оставлю, родственники не догадаются.

– Ты настоящий друг!

– Спасибо за комплимент, Василиса! – все так же бодро и радостно отозвалась Марина.

Она, кажется, уже хотела попрощаться, но я вдруг вспомнила, что ее нужно предупредить еще кое о чем.

– Марина… Будешь проводить вскрытие – не забирай у него ничего. Я подозреваю, что он отравлен, так что лучше не экспериментировать.

Из телефона донесся вздох.

– Ладно. Значит, на днях пойду в городской морг… Пока, Василиса. Позвоню, как проведу вскрытие.

И она отключилась.