Что делать, когда тебя ломает изнутри гремучая смесь печали и злости? Многие в наши дни ответили бы: идти к психологу. Но это действенно, лишь когда ты готов рассказать о своих проблемах. Иначе даже самый гениальный психолог бесполезен – как врач, который не знает симптомов. А я… Я не была готова.

Одно дело – поговорить, может, даже по душам, с Тимофеем, который вместе со мной прошел через ад и прекрасно меня понимает. Или поиздеваться над кем-то вроде Артема Хоффмана. Или сказать что-то по делу пациентам или коллегам. Но душевные переживания, воспоминания… Нет, я не могла. При всем желании не могла. Они мои, и только мои, хотя подобная жадность не приносит никакой пользы.

К тому же время, если верить дисплею смартфона, приближалось к полуночи, и даже если бы я захотела поплакаться кому-то в жилетку, едва ли это получилось бы – все психологи мира в такое время или спят, или проводят время дома.

Что делать, когда тебя ломает изнутри гремучая смесь печали и злости, но обратиться не к кому, да и не хочется этого делать? Ответ прост, отчасти смешон, но оттого не менее эффективен: нужно сломать что-то самой. Желательно в больших количествах. Использование магии утомляет, и чем больше что-то крушишь с ее помощью, тем сильнее устаешь. Усталость же, как известно, приглушает любую боль и любые мысли.

Да, это устраняет не проблему, а только ее симптомы, и кому, как не мне, медику, это знать, но сейчас намного важнее было быстро разобраться с моим гневом и заняться более важными вопросами. На себя время всегда найти можно.

Даже будучи ведьмой, в заброшенные места вне больницы посреди ночи идти я побаиваюсь. Можно было бы отправиться громить хозблок, который сегодня стал центром всех самых интересных событий, но я решила пожалеть эту несчастную часть здания. К тому же если к Денису действительно придет СБМС, то они наверняка пожелают осмотреть кладовку, где нашли парня. Не стоило топтать это место лишний раз. Уж лучше отправиться в другое крыло.

БСМП № 2 располагается в большом старинном здании из тех, в которых до революции жили магические существа-аристократы, а после революции поочередно открывались военный госпиталь, различные административные учреждения, Дом пионеров и гостиница. Герман лет двадцать назад выкупил этот желтый дом, состоящий из центрального помещения и двух крыльев и внешне напоминающий дворянскую усадьбу. Изначально больных принимали в центральном помещении и левом крыле (правое сохранилось хуже всего и было забраковано главврачом сразу, там находятся только хозяйственные помещения), однако постепенно, когда выяснилось, что персонала совсем мало и он просто не в силах обслуживать такие площади, левое крыло тоже закрылось. Туда все еще можно ходить, но палаты давно стали непригодны для пациентов, а в кабинетах вместо медиков орудуют пыль и тараканы. Там всегда тихо, спокойно и по-своему уютно – для отброса вроде меня, ночевавшего в местах намного хуже.

Туда я и направилась.

Поскольку крыло заброшено, на дверях уже давно не висят никакие замки. Вернее, висят, но только на входных с улицы. Из основного здания больницы можно спокойно пробраться в левое крыло без ключей. Очень удобно, если хочешь там все тайно крушить.

Ежась от холода, я тихонько шла в заброшенный коридор. Выглядит он еще хуже, чем хозблок. Тот обитаем хотя бы теоретически. Сюда же если кто и приходит, то только вандалы вроде меня. Вандалы, кстати, в прямом смысле этого слова – некоторые стены, помимо всего прочего, исписаны не самыми цензурными надписями. Глядя на них, я закатила глаза, хотя продолжала пылать гневом из-за Германа. Доступ сюда есть только у медперсонала, и тот факт, что кто-то из наших занимается подростковой настенной живописью, не смог бы не рассмешить и не смутить даже разъяренного монстра.

И все-таки сейчас мне было не до этого. Недолго думая, я открыла первую же незапертую дверь и зашла внутрь, чувствуя, как легкие наполняются запахами плесени, пыли и старости – неприятными, но по-своему успокаивающими.

Я оказалась в заброшенной палате. Много лет назад здесь лежали больные, однако сейчас даже здоровый едва ли согласился бы надолго остаться в этой комнатушке. Краска на стенах давно потрескалась, и, некогда бежевые, теперь они были все в уродливых белых пятнах, словно призраки южных больших котов – леопардов. Постели с железных кроватей, естественно, убрали, и теперь они стояли холодными, черными и негостеприимными кусками металла, уже изрядно тронутыми ржавчиной. Видимо, когда-то эту палату использовали как складское помещение, поэтому, помимо коек и кое-как сваленных друг на друга тумбочек, ее наполняли еще и стеллажи. На неуютных полках вперемешку валялись давно никому не нужные папки, половые тряпки, гигантские кастрюли и картонные коробки. Все три окна закрасили белой краской, но это не мешало заметить, что по ним тянутся длинные трещины – очевидно, местные хулиганы успели позабавиться. Унылый, поломанный и тоскливый вид палаты делал ее похожей на нечто среднее между тюремной камерой и прибежищем бомжей, а еще напоминал декорацию какого-нибудь триллера.

– Сегодня триллер будет про ведьму, – вслух прошептала я, разгоняя тишину, призрачным змеем расползшуюся по всему крылу и давящую даже на меня – замкнутую и не любящую шум.

В который раз убедилась, что мне по душе именно тишина леса, в которой слышны голоса природы, но никак не мертвое безмолвие пустых, словно души глупцов, городских строений.

Я потянулась к все еще тугому пучку на затылке и вытащила одну шпильку. Они у меня особенные, ведьминские, из разных сплавов металлов. Если возьмешь такую в руки, можно управлять всем металлическим. Крепко сжала кулаки и сделала резкое движение. Один из стеллажей поднялся и быстро полетел к стене. Звук удара был подобен грому, казалось, его услышал весь город, но я знала, что это не так – в больнице прекрасная звукоизоляция.

– Придурок! – прошипела я при этом. – Гад! Подонок!

Я только начала и отчаянно жаждала как можно больше разрушений, поэтому перебирала все железные вещи в комнате. Сначала от души швырнула стеллаж из стороны в сторону. От напряжения на лбу выступил пот, а дыхание сбилось, но мне было плевать.

Герман. Мать его. Хоффман! Мало того что он не способен обеспечить безопасность пациентам, так он еще и собирается врать всем! О, как я его в тот момент ненавидела! Пожалуй, во много раз сильнее, чем он заслуживал! Воображение, усиленное недосыпом, отчетливо нарисовало главврача, который стоит, понуро опустив седеющую голову и закутавшись в белый халат.

Однако в какой-то момент его черты в моих мыслях начали меняться. Волосы потемнели, лицо стало чуть моложе. Спустя еще два удара стеллажом о стены я поняла, что думаю уже не о Германе, а об отце.

Он тоже хорош. В тот день, три года назад, мне было плевать, что там он сказал, лишь бы не мешал уйти. Но шли дни, недели, и в какой-то момент я поняла.

«Я не стану мешать тебе. Наоборот, горжусь тобой за то, что ты сумела найти выход. Рад, что тебе хватило хитрости победить человека намного сильнее тебя и доверия признаться в этом мне. Теперь я могу только пожелать удачи». Пф-ф, как красиво! Ему бы книжки писать с такими речевыми талантами. Вот только ни черта это не отцовская гордость. Это слабость. Банальная слабость! Он пытался, правда пытался, но сдался так быстро, что его нельзя не ненавидеть!

Бом! Бом! Бом! Василиса в чуть более здравом уме побоялась бы, что обрушит здание. А мне сейчас было все равно.

– Гордится он! Вместо того чтобы защищать! А второй слабак не способен без спонсоров позаботиться о собственном персонале! Ненавижу тебя! – снова представила лицо отца. – И тебя! – снова увидела лицо Германа. – Всех ненавижу!!!

Я не могла кричать, но ненависть в голосе отлично заменяет громкость. Стеллаж поочередно ударялся о разные уголки палаты, повинуясь моим рукам, уже начинавшим подрагивать от напряжения. Вот он чуть не разбил стекло в окне. Вот задел противоположную от меня стену. Еще один взмах руками – и стеллаж пролетел мимо меня в сторону двери, врезался в косяк, задел какие-то нагроможденные друг на друга деревянные полки и отскочил в другую сторону. Гора полок с неописуемым грохотом начала рушиться.

Я уже хотела продолжить свой безумный выплеск эмоций, но вдруг, даже через густую пелену гнева, поняла, что часть полок падает вовсе не на пол. И, сделав пару шагов к дверям, увидела, куда именно. А точнее – на кого. Удивление на долю секунды стало сильнее ярости.

– Эй! Можно ненавидеть кого-то там немного аккуратнее? Так и убить можно! – весело бросил не кто иной, как Денис Кирсанов, глядя на меня своими ореховыми волчьими глазами.

К счастью, сил оборотня, пусть и раненого, хватило, чтобы не оказаться под завалами из увесистых деревяшек, задержать их падение и даже вернуть осыпающейся куче мусора вид непреступной горы. Прошла минута, другая – и парень привел полки в равновесие.

Я же стояла, даже не думая помогать ему. Злость, направленная сначала на Германа, а затем на отца, нашла себе новую мишень. Впрочем, убить внезапно появившегося волчонка хотелось не так сильно, как тех двоих, – магия оправдала мои надежды, ослабив меня и немного притупив агрессию.

– Я же велела тебе оставаться в палате! – раздраженно прошипела я.

Да, я была не так зла, как раньше, но настроение все еще было ни к черту, так еще и этот Денис увидел, как я громлю больничное помещение. Что он сделает? Настучит Герману и Екатерине? И что он вообще тут забыл?

– Ты велела оставаться до завтра, – пожал плечами парень. – Сейчас уже точно больше двенадцати ночи, и формально это было вчера… Хреновый день, да?

Он все еще улыбался, но как-то странно, будто чувствовал неловкость из-за того, что пришел сюда и увидел меня такой. Будто увидеть чужую обнаженную душу ему так же стыдно, как тело.

Я смотрела на Дениса, ничего не отвечая. Последний вопрос он задал совсем не таким тоном, каким разговаривал со мной несколько часов назад. Не как праздно любопытствующий от нечего делать больной. В голосе парня сквозило искреннее сочувствие. Будет лицемерием сказать, что при всей моей злости это не было мне приятно и не остудило немного мое возмущение от внезапного появления Дениса. Однако он для меня был таким же незнакомцем, как и условный психолог. И хотя с пациентами мне говорить всегда было немного проще, чем с совсем чужими людьми, пересказывать все сегодняшние события парню я не собиралась. К тому же едва ли ему это было нужно и интересно. Поэтому я только насмешливо ответила:

– Да, у меня хреновый день. А у тебя – фетиш на заброшенные помещения. Хоть что-то в этой больнице стабильно… Что ты тут делаешь?

Даже если в глазах Дениса была жалость, стоило мне отшутиться, и она испарилась.

– В туалет шел и заблудился, – дерзко ответил парень, и мне показалось, что в его голосе прозвучал холодок.

Обиделся, что я не объяснила причину своего срыва? Подумаешь, какой неженка!

И да, он никак не мог заблудиться и прийти сюда. Куда угодно, но не в заброшенное крыло. А ведь во время вечернего разговора он показался мне подозрительным… «Может, ты и не амнезийный вовсе? Может, ты и убил Змеева? И теперь следишь за мной?» – проскользнула мысль.

Впрочем, у меня не было абсолютно никаких доказательств, а значит, не должно было быть и зачатков таких предположений.

– У нас везде указатели, – произнесла я, спрятав руки в карманах и снова постепенно надевая шкурку обычной безэмоциональности. – В том числе к туалетам и палатам. Используемым палатам, – добавила я, скользнув взглядом по необитаемой палате, в которой мы с Денисом стояли, и снова переводя глаза на парня.

Кажется, я смотрела слишком внимательно, потому что он отвернулся.

– Ощущение, будто я на допросе, – усмехнулся он и, помолчав немного, добавил: – Ладно, на самом деле, когда я вышел, мне под ноги бросилась кошка. И я решил пойти за ней, чтобы узнать, какой идиот притащил ее в больницу.

Как бы желая доказать свои слова, он двинул ногой. Ступней не было видно, потому что нас с Денисом все еще разделяли полки. Некоторые из них все же упали на пол и теперь загораживали выход.

Однако смотреть было необязательно – я тут же услышала шипение. А затем прямо на деревяшки взлетел злосчастный котяра Германа. Очевидно, не знающий характер зверька Денис пнул его. И, судя по тому, как скривился парень, тот не остался в долгу и успел поцарапать его.

Мои губы дрогнули было в едва заметной улыбке – уж очень смешной показалась картина, – но я тут же спрятала ее, смутившись. Денис ведь искал хозяина кота, а бестолковое создание почему-то привело парня ко мне.

– Он не мой, а нашего главврача. Очень чистый, тихий и послушный, если его не злить, так что все нормально, – объяснила я.

– Ясно, – кивнул Денис.

Повисла пауза. С Тимофеем можно молчать спокойно. С волчонком же тишина показалась скорее неловкой. Но плюсы от этого тоже были – я окончательно успокоилась.

Может быть, наш пациент – психолог? Или учится на него? Хотя у психологов, наверное, не бывает неловких пауз.

Мы молчали минуту, две, три. Кот, балансируя на неровной горе, подошел ко мне. Он явно снова напрашивался на ласку, но я не стала гладить его. Тоже хорош – дважды меня подставил перед пациентом! Конечно, глупо вот так оценивать кошачьи поступки, но ведь Герман говорил, что его питомец в некотором смысле пациент нашей больницы. А значит, вполне возможно, что какой-то долей очень даже некошачьего сознания он обладает.

Кстати, о коте.

– Ты уже узнал, кому принадлежит кошка. Можешь возвращаться к себе.

На этой фразе я сделала акцент, намекая, что «можешь» означает «тебе нужно, и побыстрее». Стоять и молчать, как два дурака, все равно глупо и бессмысленно. Денис вздрогнул, словно я вырвала его из размышлений. Но, даже если парень задумался, мои слова он услышал, потому что ответил почти сразу же:

– Нет. – И, видимо, даже через постоянное бесстрастное выражение моего лица разглядев удивление, тут же пояснил: – Ты же даже не выйдешь отсюда, – указал взглядом парень на полки. – Я помогу убраться.

«Ну отлично! Мало того что ты заявился сюда и теперь можешь пожаловаться на меня, так еще теперь тебя отсюда не выпроводишь!»

– С кучей колотых ран? – уточнила я вслух, приподняв брови и подавив желание закатить глаза на попытку парня изобразить джентльмена.

– Они почти зажили! – тут же заспорил Денис.

Наверное, со стороны он казался себе очень крутым. Я явно не понравилась ему при первом разговоре в палате, а тут он увидел меня с нервным срывом и решил совершить акт добродетели по отношению к бедной девушке. Только я не бедная девушка, и парень больше напоминал мне ребенка, желающего помочь родителям и этим еще больше мешающего им.

– Ты так думаешь, потому что по уши накачан обезболивающими, – терпеливо разъяснила я. – У тебя все швы порвутся.

Ничего не ответив, Денис просто взял и, не отрывая от меня наглого взгляда, медленно поднял одну из полок. На сей раз я не стала сдерживаться и все-таки закатила глаза, тяжело вздохнула и тоже подняла полку. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы побыстрее отстало. Одно было обидно: если швы порвутся, зашивать их мне. Что ж, если в таком случае от недосыпа я проткну Денису что не надо, это будут исключительно его проблемы.

Наверное, со стороны это зрелище выглядело смешно: парень, весь в белом из-за бинтов и больничной одежды, и от этого похожий на мумию, поднимает и убирает деревяшки в полузаброшенном помещении. Но я не желала, чтобы этот цирк длился долго, поэтому тоже активно взялась за разбор выхода.

Полок было не так уж много, и управились мы за четверть часа, не больше. К счастью, раны Дениса не открылись. Может быть, действительно достаточно зажили. В конце концов, в нашей больнице используют сильные заживляющие зелья.

Последнюю деревяшку мы с волчонком схватили одновременно, и его рука невольно накрыла мою. Я тут же вырвала ее. Мало того что не люблю прикосновения, так еще парень мог случайно нащупать ожоги. Но, даже если сейчас это успело произойти, Денис не стал задавать вопросов. Продолжая играть роль джентльмена, он сам убрал полку.

– Вот и все! – с довольным видом произнес парень, артистично отряхнув руки, а затем выжидающе замолчал, явно напрашиваясь на благодарность.

Как собака, притащившая никому не нужную палку… Хотя в каком-то смысле Денис и есть собака.

Я не считаю слишком уж полезной помощь с полками, но парень все-таки заставил меня забыть о несправедливости Германа и прочих. Значит, какой-то благодарности он достоин. С трудом я выдавила:

– Спасибо. – После чего все же не удержалась и добавила: – Только зачем тебе это? Я бы сама справилась.

– Считай это платой, – бросил Денис, и это почему-то напомнило мне вечерний разговор с Артемом.

Один информацию дает, другой платит. Нет, мне это категорически не нравилось.

– У нас бесплатная больница, – заметила я, хотя парень наверняка и сам это понял.

Может, память ему отшибло? Но вряд ли настолько, что, подумав, будто попал в платную клинику, он решил платить поступками, а не деньгами, так еще и врачу, а не бухгалтерии.

– Не за лечение, – тут же развеял мои предположения Денис. – Я ведь доставил тебе проблем, и…

– Обычно это мало кого волнует, – отрезала я, вспомнив Змеева и его бесчисленные жалобы.

Верю, что пациенты бывают лучше аспида, но сомневаюсь, что кто-то стал бы без всякой задней мысли помогать потому, что чуть раньше навредил. Что ж, подождем и посмотрим, что у тебя на уме, волчонок.

А он тем временем просто ответил:

– Меня волнует.

Какое-то время я раздумывала, что бы ответить на это, и, кажется, даже придумала, но слова так и не слетели с губ. Меня отвлек звонок телефона, на котором я снова включила звук, прежде чем пойти в крыло.

Как ни странно, это была не очередная попытка Тимофея сообщить, как опасно расследовать преступления в одиночку. Звонила Екатерина. Складывалось впечатление, что сегодня меня решила достать сразу вся семейка Хоффманов.

Денис с любопытством наблюдал, как я отвечаю на звонок. Меня это раздражало, но делать было нечего.

– Екатерина Алексеевна?

– Серова! Ты сейчас где? Гер… Главврач сказал, что ты еще на месте.

Голос заведующей отделением был беспокойным, даже нервным. Как и всегда, впрочем.

– Да, я пока здесь, – с удивлением ответила я.

А мысленно уже начала прикидывать: Герман попросил, чтобы его женушка наорала на меня в профилактических целях, или случился какой-то аврал? Даже не знаю, что лучше. Видимо, плакали мои мечты о том, чтобы отправиться спать.

– Отлично! Тогда спустись-ка в приемное отделение. Мне сейчас позвонили со «Скорой», везут ребенка. Поселенческий леший, восемь лет, острый живот, но не похоже ни на аппендицит, ни на отравление. Будем разбираться. Естественно, за переработку тебе заплатят.

У Екатерины стойкое мнение, что нам, сотрудникам БСМП, важны лишь деньги. Махнешь сторублевой купюрой – и мы побежим, поджав хвостики, спасать чужие жизни. И, может, у кого-то так и есть. Мне же нравится процесс, осознание, что я своими руками помогаю кому-то выкарабкаться из бездны болезни или тяжелых ран, вырваться из объятий смерти и тем самым оправдать себя, что не зря когда-то я очень многих людей в те же объятия толкнула. Я шла по мосту искупления, хоть и не была уверена, что когда-нибудь дойду до точки, после которой перестану считать себя монстром.

Сейчас больше всего хотелось отказаться от лечения лешенка, потому что я не спала уже много часов и голова разрывалась от напряжения. Так и сделала бы, вот только… Путь искупления не должен быть легким.

– Хорошо, сейчас буду, – тихо пообещала я и сбросила вызов.

Олеся

Мы с Тимофеем покинули уютное круглосуточное кафе, когда время приблизилось к полуночи. Я даже не подозревала об этом, пока не посмотрела на экран смартфона.

С Орловым три часа посиделок в недорогой фастфуд-забегаловке пролетели как три минуты. Это очень даже хорошо, особенно если не учитывать тот факт, что последние полчаса я искусно изображала ревнивую стерву, которой не понравилось, что Тимофею написала Василиса Серова. На самом деле я не такая, просто мне было интересно, что такого она сообщила парню, что его аж перекосило и что он тут же отбежал и начал перезванивать ей. Орлов, правда, хоть и успокаивал меня, но в целом не повелся и ничего говорить не стал. В общем-то, поэтому мы и покинули кафе. Я выбежала оттуда, артистично пустив слезу, а Тимофей схватил мои вещи и поспешил следом.

Стоило мне закрыть за собой стеклянные двери с колокольчиками над ними и миленькой вывеской, как зима вцепилась в меня цепкими ледяными пальцами. Наверное, было немного глупым решением выскочить на мороз в одной вязаной объемной кофте на пуговицах и майке под ней. Иногда я поступаю слишком импульсивно, ничего не могу поделать с собой. Тем не менее стараюсь никогда не терять оптимизма, поэтому я глубоко вдохнула холодный воздух и внимательно огляделась. Я редко бываю в этой части города, наполненной кафетериями и магазинами экономкласса, поэтому решила потратить время, пока буду мерзнуть, на любование улицей.

Все здесь было простым, но по-своему красивым: и украшения на витринах магазинов, и припаркованные у бордюров автомобили. Даже неубранный снег на тротуаре казался частью городского пейзажа и добавлял новогодней атмосферы, хотя праздник уже давно прошел. В голове пронеслась мысль, что нужно будет вернуться к кафе в дневное время и с фотоаппаратом. Здесь было довольно симпатично, а значит, если найти подходящую модель и провести фотосессию, можно будет забросить фотографии на какой-нибудь конкурс, выиграть денег и показать Тимофею рестораны, в которые водили меня другие мальчики.

С этим парнем гораздо лучше, чем с ними, и я даже не думаю сравнивать, но жалею, что не могу дать ему ту жизнь, какой когда-то жила сама. Поэтому хочу, по крайней мере, показать ее небольшой кусочек.

А еще чисто случайно наткнуться на отца и посмотреть, насколько выбешу его я и мой новый кавалер.

В голове быстро сплеталась цепочка из самых разных мыслей, перетекающих одна в другую, словно волны на воде. Я уже почти забыла, что поссорилась с Тимофеем, поэтому вздрогнула от неожиданности, когда на покрывшееся мурашками, обнаженное из-за спустившейся большой кофты плечо легла теплая рука. Когда обернулась, я столкнулась лицом к лицу с парнем. На меня тут же накинули куртку и натянули шапку.

– Ты чего, так же заболеть можно! – с искренним беспокойством зашептал Орлов, и за одно это мне захотелось прижаться к нему и расцеловать его милое доброе лицо.

Он как лучик солнца летом, как плюшевый мишка, как старший брат, которого у меня никогда не было… Но все это не помешало мне моментально вспомнить скандал и снова скорчить недовольную гримасу. Заметив ее, парень произнес:

– Я не могу тебе рассказать все, правда. Это дела Лисс. Очень важные дела.

– Важнее меня? – невинно похлопала я ресницами.

Тимофей зарылся пальцами в мои короткие фиолетовые волосы и убрал их от лица. Он случайно задел синяк на моей щеке, который все же удалось скрыть толстенным слоем тональника, но я не почувствовала боли. Ладони парня задержались в районе моего подбородка, а большие пальцы будто случайно коснулись моих приоткрытых губ. Сердце от таких невинных движений начало трепетать, как пойманная в неволю птичка. Или рыбка, учитывая, что сердце у меня русалочье. Из головы тут же вылетели все обиды и все любопытство.

– Послушай, Леся…

Он впервые сократил мое имя так, и я мысленно растаяла. Лесей меня называла только мама, но Тимофею, пожалуй, тоже можно.

– Лисс… она мне как сестра. Я очень люблю ее. Но только как друга или родственника. Когда-то мы поклялись, что не будем любить друг друга иначе. Ты – другое дело. Я люблю твою улыбку, люблю твой голос, люблю, когда ты рассказываешь про фотографию, хотя я ничего в ней не понимаю. Люблю целовать тебя и люблю жар, который чувствую, когда стесняюсь пригласить тебя на свидание. Я мог бы сказать, что важнее тебя в моей жизни никого нет, но любовь для меня – это прежде всего честность. Вы с Лисс для меня важны по-разному, но одинаково сильно.

Кто-то обиделся бы на такие слова и был бы глупцом. Тимофей прав: любовь – это, помимо всего прочего, честность. И уважение границ, как бы иногда ни хотелось их нарушить. Василиса – его друг, и парень не скрывает этого. И того, что он не будет говорить о делах своего друга, тоже не скрывает. И это, вообще-то, даже хорошо. Если он так трепетно хранит секреты своей подруги, значит, сохранит и мои, может быть, даже от нее. Тимофей не только милый, но еще и верный. И это тоже отличает его от некоторых сыночков богатых родителей, которые считают, что деньгами можно решить все, и сливают в Сеть все твои откровения и тайны, стоит только закончить с ними отношения.

Что касается сохранения границ… Раз он честен со мной, то я не должна лезть в дела его Василисы. Придется проглотить свое любопытство. В конце концов, мне было бы неприятно, если бы Тимофей начал докапываться до тайн тех, кто мне дорог. Любовь – это прекрасно, но парень прав: было бы ложью сказать, что она отбрасывает наших близких на второй план.

А еще… Может быть, что-то совсем секретное я ему пока рассказать не могу, но хотя бы отчасти нужно быть честной с Тимофеем.

Я с улыбкой взяла его руки, положила их к себе на талию, довольная, что парень этому не сопротивляется, и прижалась к нему.

– Знаешь, Орлов, на самом деле я тебя не ревную, – прошептала я, положив голову ему на грудь.

Даже через куртку прощупывались не слишком накаченные, но твердые мышцы, и это мне тоже понравилось. Даже физически от этого парня исходит надежность, пусть иногда он и кажется слабым.

– Мне просто было интересно, что такого она тебе сказала, что ты чуть ли не захотел уехать. Мне, наверное, надо извиниться за скандал?

– Тебе ни за что не надо извиняться, солнышко, – успокаивающе протянул Тимофей.

Не знаю, сколько мы стояли вот так. Мне было тепло, уютно, и совсем не хотелось ни о чем думать. Момент прервали какие-то люди, которые вышли из кафе и начали злиться на нас, застрявших у самых дверей. Только тогда мы будто проснулись, со смехом отстранились друг от друга и отошли.

Тимофей вытащил из кармана смартфон, проверил время и почти с ужасом перевел взгляд на меня.

– Черт, Олеся, ты время видела? Двенадцать ночи!

Я снова рассмеялась. Ссору я только изображала, и мне весь вечер было очень даже хорошо, а за последние минуты, проведенные рядом с парнем, я и вовсе почувствовала себя прекрасно. Не хотелось думать о таких мелочах, как время. Хотелось просто продолжения этого счастья.

– Не волнуйся, ругать за позднее возвращение домой меня никто не будет, – отмахнулась я.

Однако выражение лица Тимофея оставалось серьезным.

– Я не про это. Как я тебя домой одну отпущу в такое время? Даже на такси.

Отчасти я понимала волнение Тимофея. Наш городок кажется маленьким и безобидным, но только на первый взгляд. На деле всякие опасные придурки и даже более организованная преступность у нас не редкость. Здесь, вдалеке от столицы, темные личности с легкостью прячутся в лабиринтах таких же темных улиц, на которых городское управление никогда не устанавливало фонари. Эти самые личности – как люди, так и магические создания, поэтому в ночное время в нашем городе считается небезопасным бродить в одиночку, вне зависимости от расы и уровня способностей.

К подобному следует относиться серьезно, но этого мне тоже не хотелось. Тем более что в голову пришла одна гениальная, как мне показалось, идея.

– Орлов, а давай поедем к тебе в общежитие? Как раз вместе будем, и тебе не придется ни отправлять меня одну, ни одному возвращаться. А утром я к себе вернусь.

Беспокойство в больших зеленых глазах Тимофея сменилось удивлением.

– Ко мне?.. – едва смог выговорить парень, явно ожидавший от меня любого ответа, но не такого. – Ты серьезно?

Если сначала я и ляпнула это несерьезно, то после такого ответа мои намерения стали абсолютно твердыми.

– К тебе, к тебе. А что? Мы встречаемся уже четыре месяца, а я ни разу у тебя не была. – Тут мое настроение окончательно стало игривым, и я, склонив голову набок, лукаво добавила: – Или ты боишься того, чем это может закончиться?

По тому, как усмехнулся Тимофей, я поняла, что он совсем не боится и принимает мою игру.

* * *

Такси, недорогое, желто-белое и пропахшее противным освежителем воздуха, довезло нас до общежития очень быстро – как оказалось, от кафе оно совсем недалеко. Прошло, наверное, не больше получаса с нашего с Тимофеем разговора – и вот я уже стояла на пороге места, которое парень называл своим домом и где я уже давно мечтала побывать.

Комнаты в больничном общежитии выдают только врачам и младшему медперсоналу, у которых нет никакого жилья или есть, но совсем плохое, вроде «однушки», где живет большая семья, или разрушающегося дома. Помещения здесь выглядят просто, но наделены всем необходимым: кровать, стол, стул, большой шкаф с полками и вешалками. Даже душевая, раковина и туалет у каждого свои, в отличие от многих других общежитий, где, насколько я знаю, санузел один на этаж. Общая лишь кухня, но пользуются ею редко, отдавая предпочтение пище быстрого приготовления. Тимофей также рассказывал, что иногда все врачи скидываются и отдают деньги кому-то одному, чтобы он готовил обед на всех. Как правило, это Василиса Серова, которая прекрасно управляется не только с медицинской, но и с кухонной утварью.

Быстро окинув взглядом комнату Тимофея, я успела заметить все: и простенький ремонт в светло-серых тонах и с того же оттенка мебелью, и относительно приличную площадь комнаты (если вместе с маленьким коридорчиком, то двадцать квадратных метров, наверное), и легкий беспорядок. Или не совсем легкий. Рубашки и носки лежали повсюду, начиная с кровати и заканчивая полом, здесь же валялась парочка упаковок от еды. Типичная комната мальчика, живущего без родителей, я в таких бывала.

С гордо поднятой головой, будто модель на подиуме, я прошла по коридору и упала на кровать.

– А у тебя тут уютно! – крикнула я в коридор, где все еще переобувался Тимофей.

– Уютно – это когда в доме порядок, – возразил парень. – А у меня тут маленький филиал свалки.

Судя по голосу, Тимофею явно было из-за этого неловко. Я не понимала почему. Слишком хорошо помню то время, когда жила в доме, где благодаря горничным царила идеальная чистота. Вот только на душе у меня тогда было очень грязно, а собственная комната с аккуратно развешанными по шкафам из натурального дерева тряпками от «Gucci» и «Prada» казалась совсем не уютной, скорее наоборот. Уют – это не про порядок снаружи, это про комфорт внутри. Но вслух я ничего не ответила Тимофею.

Он наконец закончил с переодеванием и тоже подошел к комнате. Остановился на пороге с очень растерянным видом. Его щеки мгновенно покраснели.

– Ой… – почти шепотом произнес он. – Я забыл, что кровать у меня одна. И запасной комплект постели в стирке… Подожди, я… Я сейчас сбегаю и попрошу у кого-нибудь еще одну постель и постелю себе на полу. И…

– Подожди, Орлов, – перебила я его и перекатилась со спины на бок, чтобы можно было приподняться на локте и при этом лечь в наиболее привлекательной позе. – Ты же вроде дал понять, что не против разных вариантов, которыми могла бы закончиться эта ночь. Не надо никуда бегать, давай вместе на одной кровати поспим. Она у тебя широкая.

Кровать Тимофея действительно достаточно просторная, почти двуспальная. А если верить любовным романам, ситуации, когда где-нибудь оказывается одна кровать на двоих, частенько приводят к разным, весьма интересным последствиям. Сегодня вторым на одну кровать оказался Тимофей, который мне безумно нравится – так почему бы не проверить это?

Призывным жестом я хлопнула по месту рядом с собой.

– Олеся… – беспомощно протянул Тимофей, – я-то, может, и не против, но… это… неожиданно… И… если вдруг что-то произойдет… я не смогу защитить тебя…

Это правда. Насколько мне известно, секс лишает колдунов и ведьм магической силы на сутки. Они ведь колдуют с помощью сил разных материалов, а в такие моменты в их телах уже находится энергия другого существа. Вот только Тимофей уже меня заворожил своей заботой, другой магии ему не нужно.

Оправдываясь, Тимофей тем не менее послушно, почти с обреченным видом подошел и сел рядом со мной. Я тут же подползла поближе, обняла парня со спины и положила голову ему на плечо.

– Да что может случиться? – беспечно спросила я. – От чего тебе меня защищать?

С тяжелым вздохом Тимофей протянул руки к моим ладоням и переплел свои пальцы с моими.

– Ну знаешь… Когда-то давно, – резко изменившимся, каким-то убитым голосом вдруг заговорил он, – у меня была девушка… А потом…

Он вдруг отпустил меня и резко обернулся. Голос снова стал милым и веселым, как и выражение лица.

– Тебе, наверное, не хочется слушать про моих бывших, а хочется чего-то другого, да?

Расстояние между нашими лицами теперь было совсем маленьким, и от этого даже у меня, обычно уверенной в себе и привыкшей издеваться над мальчиками, сбилось дыхание. Мысли о том, почему Тимофей сначала хотел что-то рассказать, может быть, что-то важное из своего прошлого, а потом почему-то передумал, испарились из головы, словно вода в жару. Все еще не веря, что сейчас, возможно, произойдет то, чего мне уже давно хотелось, я протянула руку, будто проверяя, точно ли передо мной настоящий Тимофей, а не призрак. Пальцы коснулись его жестких кудряшек – о, как же мне нравятся кудрявые парни! – и я провела по ним, не отводя взгляда от зеленых глаз парня, с любопытством наблюдающих за мной. Судя по слегка расширившимся зрачкам, Тимофею мои действия нравились.

– Я хочу тебя, – говорю я.

«И всего, что связано с тобой, в том числе узнать твою историю», – добавил разум к пылкой речи сердца, но это я не озвучиваю. Я тоже не рассказывала парню все о себе. Мы оба еще не готовы к этому.

И, видимо, не только к этому.

Тимофей наклонился ко мне, за подбородок осторожно притянул меня поближе и поцеловал. В его поцелуе не ощущалась страсть, только нежность и забота. Сердце будто пустилось в танец, а живот приятно скрутило, как всегда бывает, когда мы целуемся. Но в этот раз все продлилось недолго.

Я все еще чувствовала вкус горького кофе на языке и аромат сладкой выпечки, щекочущий нос, когда парень отстранился. Растворившись в приятных чувствах, я не заметила, как рука Тимофея оказалась на моей талии, а когда наконец обратила на это внимание, она вдруг стала напряженной и исчезла. Парень вздрогнул и зажмурился, будто надеясь этим стряхнуть с себя что-то неприятное.

– Нет, я не могу, – прошептал он. – Прости меня, Леся, но… не сейчас, ладно? Я боюсь, что… если все зайдет дальше, я могу подумать, что все это происходит с другим человеком, а не с тобой. Ни мне, ни тебе от этого не будет хорошо.

«Я могу подумать, что все это происходит с другим человеком, а не с тобой…» Вот это уже звучит почти неприятно. Но я увидела в глазах Тимофея столько боли, что вовремя прикусила губу, и обидные слова в сторону парня не успели сорваться. Я тоже раньше встречалась с мальчиками, но у Тимофея, похоже, история любви закончилась не слишком хорошо. Возможно, даже как-то трагически.

С меня окончательно слетело желание переспать с парнем. На смену ему пришли сочувствие и вопросы. Я подумала, что знаю о Тимофее ничтожно мало. Знаю, что когда-то по каким-то причинам ему приходилось жить на улице. Знаю, что его тело покрывают шрамы – подсмотрела как-то раз, как он переодевался после лечения пациента, испачкавшего его одежду кровью. Знаю, что он необычайно привязан к этой своей Василисе, и очевидно, что он был знаком с ней задолго до ее попадания в больницу. Вот и все, никаких подробностей о том, какой была его жизнь до попадания в нашу БСМП.

– Я тебя и не заставляю, Орлов, – как можно более весело и бодро, надеясь, что это отвлечет парня от его печальных, но пока неизвестных мне воспоминаний, отозвалась я.

Может быть, я поступала неправильно, может, следовало как-то проявить сострадание или спросить хотя бы что-то из того, что меня интересовало, но мне показалось, что от этого будет только хуже.

– Я всего лишь говорила о том, что можно поспать вдвоем на одной кровати. Мы поместимся, – мягко улыбнулась я.

Это далось мне непросто. С парнями я привыкла вести себя, как тогда в кафе, устраивать истерики и ссоры, чтобы получить желаемое. Но мои предыдущие парни вели себя так же, за исключением того, что они не плакали, а угрожали бросить меня или ударить. Тимофей же, я уверена, никогда бы так не поступил. Но и мне следовало относиться к нему по-другому: не только дразнить и приставать, но и пытаться понять его, проявлять терпение. Только тогда он, может быть, доверится мне достаточно, чтобы рассказать о себе и чтобы перевести наши отношения на более серьезный уровень. Хотя я и не уверена, что мне хватит терпения.

На лице у Тимофея появилось удивление, но затем его выражение сменилось на благодарное.

– Да, конечно, – согласился парень. – Наверное, я не так понял тебя.

* * *

Что такое счастье? Каждый человек ответил бы на этот вопрос по-своему. Счастье и несчастье у каждого разное, с одной лишь схожей чертой: несчастье приносит боль, тогда как счастье похоже на оазис, на который набредаешь в пустыне проблем и мук. Однако не стоит забывать, что в оазисах путники лишь восстанавливают силы, рано или поздно тебе придется покинуть его и снова выйти в пустыню, снова пойти по ней. И лишь одно будет успокаивать страдающую душу – мысль, что через день, или год, или десятилетие ты снова найдешь оазис, в котором сможешь забыться.

Для меня счастьем всегда были приятные мелочи: любимое хобби (у меня это фотография), вкусная еда, теплые слова благодарного пациента или, как сейчас, сон в одной кровати с любимым парнем. Да, между нами ничего не произошло, но чувствовать тепло его тела, его запах, слышать тихое, как у котенка, сопение… Это было прекрасно.

Мы с Тимофеем легли спать достаточно быстро. Парень предлагал выпить чаю, но оказалось, что мы оба этого не хотим и что у нас обоих после тяжелого дня закрываются глаза. Поэтому мы с ним просто забрались под теплое и уютное одеяло. Не знаю, как Орлов, но я уснула сразу же.

Звук уведомления на смартфоне разбудил меня, казалось, всего через несколько секунд после этого. Если верить времени на дисплее, на самом деле прошло несколько часов. Первым порывом было проигнорировать сообщение и продолжить спать дальше. Так бы я и поступила, если бы не знала, что все ненужные уведомления у меня отключены, и, если телефон зазвенел, значит, это что-то важное. От осознания, какое именно сообщение мне могло прийти, я тут же проснулась. И мысленно взмолилась, чтобы это было не то, о чем я подумала.

Видимо, богов все же не существует, потому что мои молитвы до них не дошли. Стоило разблокировать экран и перейти в нужный мессенджер, как все счастье исчезло из головы, а руки начали дрожать так, что я рисковала уронить дорогущий айфон.

Ей хуже, приезжайте.

Как резко способны изменить душевное состояние какие-то три слова! Как быстро они способны выгнать тебя из того самого счастливого оазиса прямо в нещадно палящую пустыню горя! Впрочем, я уже привыкла к подобному, хотя на первый взгляд, наверное, так не скажешь, и хотя я по-прежнему боюсь таких сообщений.

Не разбудить бы Тимофея, а то парень снова переволнуется и еще не выпустит меня до утра. Или со мной поедет, хотя это не его дело и он тоже устал после смены. Как можно осторожнее я вылезла из-под одеяла, а когда Орлов начал вертеться, слегка замедлила ток его крови, чтобы парень продолжал спать. Есть у русалок такая способность – контролировать все жидкости, в том числе и те, которые находятся в организме человека.

Чтобы не тратить время на поиски своих вещей, которые спросонья не помнила где оставила, я выудила из шкафа Тимофея свежую рубашку и штаны. Ночью под курткой они выглядят как оверсайз, а в помещении… ну все равно я домой ехала. Мне сейчас было не до моды. Парень, я была уверена, на это воровство не обидится.

Кое-как нацепив огромные тряпки, я сунула ноги в сапоги, набросила верхнюю одежду и покинула общежитие, попутно вызвав такси. Опасно? У нас – отчасти да, но я надеялась, что со мной все же ничего не случится. В конце концов, мне было не впервой срываться ночью из-за подобных сообщений.

«Прости меня, что уезжаю вот так, без предупреждения», – могла бы подумать я, кидая последний взгляд на комнату Тимофея, скрытую за одной из множества одинаковых дверей. Однако я этого не подумала. Не могла сейчас думать ни о чем подобном. В голове мелькала лишь одна мысль, навязчивая и повторяющаяся, как сегодняшняя утренняя тревога: «Ей хуже. Ей хуже. Ей хуже…»