Я продолжу свой рассказ, напомнив последние страницы моей прежней тетради.

После ночлега в ауле Мамбета, когда остригли мою лошадь, я решил действовать открыто и с помощью милиции вырвать Батес из рук ее отца. Но, как вы хорошо знаете, Батес прогнала меня.

Однако я не обо всем рассказал в прошлый раз. Я сознательно умолчал о моем разладе с отцом. Теперь следует коротко рассказать о нем.

Крота казахи называют кортышканом. У нас в степи никто на него не охотится, никто не считает его промысловым пушным зверьком, шкурка у него маленькая, тонкая и окраска не та! Правда, в других краях из таких шкурок искусно шьют дорогие и красивые меховые шубы. Но это в других краях, а не у нас в степи!

Крот — небольшой зверек. Охотится он за насекомыми, а за ним, жирным и медлительным, охотятся многие степные хищники; хорек, лиса, волк, ястреб, сокол и беркут охотно лакомятся его мясом. В пору моего детства отец весной во время линьки ловчих птиц ястреба и беркута, когда те не могли летать, подкармливал их кротами. Похудевшие птицы быстро поправлялись от этой жирной пищи.

Добывали мы кротов так же, как добывают сусликов: заливали их норы водой, и зверьки выбегали наружу. Должно быть, кроты чутьем угадывали, что их подстерегает множество бед, что и звери, и птицы, и люди — их враги. Вероятно, поэтому кротовьи норы очень запутаны. И если вода зальет одно убежище, другое часто остается сухим и там зверек может скрыться от опасности. Даже сильные звери, разрывая лапами норы, не всегда добираются до крота…

Природа наградила крота необыкновенно чутким слухом. Крот издалека слышит шаги или шорох крыльев и мгновенно прячется. И нет ничего удивительного в том, что человека, наделенного острым слухом, иногда сравнивают с кротом.

Я так подробно описываю крота потому, что у моего отца был на редкость чуткий слух. Он по стуку копыт угадывал, какой джигит подъезжает к нашей юрте, и понимал каждый шорох в степи. Но не только поэтому можно сказать, что у отца всегда были навострены уши. Я еще в детстве наблюдал: он первым в ауле узнавал о самых различных событиях и поблизости и совсем далеко от наших мест. И если иной ловец новостей приходил к отцу и сообщал ему какое-нибудь интересное известие — мол, там-то и там-то происходит то-то и то-то — отец обычно его разочаровывал: «Ты только сейчас об этом узнал, а я уже давно все слышал». Все новые вести чаще всего исходили от моего отца.

И, конечно, отцу сразу стало известно все, что случилось со мной: как в ауле Мамбета остригли мою лошадь, как я пытался уехать вместе с Батес.

В сумерках, чтобы скрыть свой позор, я продал по дешевке остриженную лошадь каким-то проезжим русским людям. Я им не называл ни своего имени, ни нашего аула. На их телеге я доехал до какого-то селения и остался там. Я сказал, что у меня выкрали лошадь и попросил помочь мне добраться верхом до волостной канцелярии. Никому я не говорил, что лошадь остригли и что я ее продал. Удивительно, откуда все-таки узнал отец обо всем этом. Узнал с непостижимой быстротой. Вот что значит степной узун-кулак — длинное ухо!

Говорят, наши знахари — баксы умеют предвидеть неизвестное, у них есть особое чутье. Вот такое особое чутье, вероятно, было и у отца.

Скоро я нашел и подтверждение тому. Это было в день моего приезда в волостную канцелярию, когда по совету Еркина милиционеры были посланы за Батес. Я сидел в одной из войлочных кибиток Красной юрты и пил кумыс. Неожиданно вошел Кайракбай. У меня даже сердце дрогнуло. В такую даль Кайракбай мог отправиться только по наказу отца. Неужели отцу уже все известно? Я внимательно всматривался в лицо Кайракбая. Он, как и всегда, улыбался. Ничто не выдавало, что он привез какие-нибудь тревожные вести от отца. Весело подшучивая, он немедля принялся за еду. «Пища, говорят, хребет человека», — он запил кумысом свежие баурсаки и приналег на вяленое мясо, горой возвышавшееся на блюде.

— Хороший разговор помогает еде, — продолжал балагурить Кайракбай, уплетая мясо. И, поглядывая на женщин, отпускал скабрезные шутки.

Я наблюдал за Кайракбаем, не перебивая его болтовни. Мне хотелось угадать причину его приезда. Но этот плут вел себя как ни в чем не бывало и с прежним аппетитом уничтожал пищу, продолжая подсмеиваться и над хозяевами, и над гостями. Но я-то все равно понимал, что он не зря приехал туда, где нахожусь я. Меня только удивляло, что он не торопился объяснить мне цель своего приезда. Я с детства был с Кайракбаем в приятельских отношениях. И сейчас, отдавая должное его сдержанности, его умению утаить тайну, я снова вспомнил слова Пушкина о Евгении Онегине, переведенные нашим Абаем:

«Есть и у Кайракбая эти черты», — думал я. А он, плут, все шутил и острословил. Надолго растянулось угощенье, а с ним и болтовня. Кайракбай, попивая кумыс и разговаривая, и виду не подавал, что у него есть какое-то спешное дело…

Но вот кумыс был выпит, и гости стали раходиться. Наступило время, когда в юрте не осталось никого: мы с Кайракбаем очутились наедине. Но тут мне уже не захотелось его ни о чем расспрашивать, и я вышел из юрты.

— Буркут! — окликнул меня вдогонку Кайракбай.

Я оглянулся и встретился с ним лицом к лицу.

— Ну что ты хочешь? — я отвечал как можно равнодушнее, чтобы избежать неприятного для меня разговора.

— Да нет, ничего не хочу, — в голосе его были радость и дружелюбие, — просто хотел справиться о твоем здоровье.

— Так ты же видишь, я здоров…

— Вижу…

— Ну, а если так — извини, я занят, — и я решительно зашагал от Кайракбая. Но он быстро догнал меня и пошел рядом:

— А что, Буркут, если нам направиться к оврагу?

— Мне там нечего делать.

— Дела найдутся, и много дел! — В голосе Кайракбая появилась неожиданная внушительность. — Со мной приехал Текебай. Теперь тебе понятно? Он остался на той стороне оврага, чтобы никто не знал о его приезде. Ты догадываешься, что и меня и его послал к тебе твой отец. Надо серьезно поговорить.

— Скажи мне сейчас, — попросил я Кайракбая, начиная догадываться, зачем они приехали.

— Не надо торопиться. Текебай скажет тебе при встрече. Я не вправе произнести эти слова.

— Неужели пролилась кровь?

— Кровь, правда, еще не пролилась, но есть опасность, что прольется. И, может быть, это будет твоя кровь. Помнишь стихи?

Твой старший брат Текебай всегда занимался только пастьбой скота. Его, бывало, и на аркане не приведешь туда, где нужны мужество и находчивость. Но теперь, когда он знает, что может пролиться твоя кровь, он поспешил к тебе, как брат. Повторяю, отец сам послал Текебая. А я кто? Простой коновод у него.

— Хорошо, но почему не приехал отец, если он хочет быть моим защитником? Или он на тебя полагается? Ты же молод еще.

— Я, дорогой Буркут, никогда не желал тебе ничего плохого, — уклонялся Кайракбай от прямого ответа, — я стремился делать тебе добро в меру своих сил. Знаешь, как говорили деды: у каждого хана есть свой серый жеребенок, свой красноречивый слуга. Кроме того, я не так уж молод. Ведь я почти на двенадцать лет старше тебя. Но я принадлежу к людям твоего времени, а не к поколению отца.

Так говорили люди в старину. Я еще в годы твоего детства верил, что из тебя что-нибудь выйдет. И как только ты стал юношей, я решил быть твоим серым жеребенком, твоим подручным.

Кайракбай замолчал и тяжело вздохнул.

— Но теперь мне надеяться на это нельзя! Ты стал на дорогу, по которой я не могу идти с тобой.

— О чем это ты?

— О твоей новой дороге, дороге учебы. Она проходит далеко от нашего аула и, значит, недоступна для меня.

— Подожди, Кайракбай, не это ты хотел сказать…

— Ладно! Вот дойдем до оврага. Там твой старший брат и скажет тебе о самом важном…

— Ну, а ты, почему молчишь ты?

— Я уже сказал тебе, что не могу произнести этих слов. И не надо просить меня, Буркутжан. Понимаешь, не надо, — почти умолял Кайракбай. — Идем же наконец к Текебаю.

И тут я сжалился над Кайракбаем, и мы поспешили к оврагу.

Мы спустились в густые заросли таволги, которая в наших краях бывает выше роста человека. Из гибких ее прутьев в аулах делают куруки — шесты с петлей для заарканивания неприрученных лошадей. Долго пришлось пробираться нам в кустарниках, пока в одной из расщелин дальнего края оврага мы не увидели привязанную лошадь. Текебая нигде не было видно. Кайракбай тихо позвал его, но никто не откликнулся. Только сорока, устроившаяся на вершине какого-то валуна, трещала тревожно и громко.

— Не станет она попусту стрекотать, — сказал Кайракбай. — Не зря она беспокоится. Скорее всего он там. Пойдем!

Я двинулся за Кайракбаем, который то и дело поглядывал на сороку.

— На пути сюда мы останавливались в одном ауле и пили кумыс. А ночью нам и заснуть как следует не пришлось. Вот он наверняка и отсыпается.

Сорока улетела, недовольно пострекотав.

Подойдя вплотную к валуну, мы действительно увидели Текебая. Громадный, тяжелый, краснолицый, мой брат Текебай растянулся на спине и громко похрапывал. Он потолстел за последнее время, не привык я к его большим черно-рыжим усам и бородке. Наверно он отказался от бритвы, желая выглядеть мужественнее и старше. Как ягненок, которого поили молоком, Текебай выделялся среди других баев своим откормленным видом. Мырза, господии, не подступись к нему! Стремясь быть представительным, он носил широкую одежду. А когда выезжал куда-нибудь из аула, то напяливал на себя все лучшее, что у него только было, и выглядел непомерно толстым. Наивно считая, что красота господина в его одежде, он и жарким летом поверх камзола-безрукавки надевал лисью или хорьковую доху, щеголял в сапогах с войлочными чулками и в белом меховом треухе.

Я удивлялся, спрашивая, зачем это все, но отец считал, что так и надо. Одежда — полцены человека, говорил он.

Я взглянул на крепко спящего Текебая: тот же треух, та же доха, те же сапоги!.. И от палящего солнца и от утреннего кумыса на его красном лице выступил пот. Хоть на лошади перемахни через него — все равно не проснется! Ах ты, господин, господин!..

Кайракбай хотел было разбудить его осторожно, потихоньку, но я, раздраженный ленивым беспечным видом Текебая, склонился и крикнул во весь голос:

— А-а-а-а!

Оглушенный Текебай подпрыгнул так, будто его ударили по лбу!.. Мне захотелось продолжить злую шутку. Он еще не успел понять, в чем дело, как я набросил ему на голову его чекмень из верблюжьей шерсти, опрокинул его лицом вниз, сел на плечи и подмял под себя. Спросонья он, кажется, принял меня за грабителя и стал истошно орать, призывая на помощь.

— Отпусти, а то задохнется! — встревожился Кайракбай.

Но я не отпустил, и тогда Кайракбай начал стаскивать меня за пояс.

Я попробовал сопротивляться, но тут и Текебай нашел в себе силы высвободиться из моих рук. Когда мы все трое поднялись на ноги, мокрый от пота, тяжело дышавший Текебай сердито спросил:

— За что ты меня душишь?

И пока я молчал, собираясь с ответом, Кайракбай свел все к шутке:

— Эта игра как раз подходит для старшего и младшего братьев.

Да и я, не желая дальше злить Текебая, сказал с примирительной усмешкой:

— Ты звал меня, брат, вот я и пришел по твоему повелению!

Хотя Текебай и не скрывал обиды, но и сердиться он уже перестал:

— Нет, так нельзя шутить, дорогой. Ты меня бы просто мог задушить.

— Пожалуй, ты можешь выдержать тяжесть и побольше…

— Правда, правда! — шутливо подтвердил Кайракбай. — Ну, а теперь начнем наш совет.

Мы уселись. Я приготовился слушать, но Кайракбай с Текебаем словно воды в рот набрали.

— Что ж, будем играть в молчанку? — обратился я к брату и его коноводу.

— Текебай, ты должен говорить, — сказал Кайракбай.

Брат мой, не отличавшийся разговорчивостью, после сна на солнце никак не мог прийти в себя и только тер кулаком красные, воспаленные глаза.

— Ну, если вам нечего мне сказать, я пойду, — и, желая вызвать их на разговор, я сделал вид, что ухожу.

— Почему нечего! — Кайракбай посчитал мои слова за чистую правду. — Нам надо о многом договориться. Ты, Буркут, не волнуйся. Слово за тобой, Текебай!

— Начинай лучше ты сам! — почти приказал брат, продолжая зевать и потягиваться.

— Начинать так начинать… И когда же ты наконец совсем проснешься? — внушительно откашлялся Кайракбай.

Я устроился поудобнее и приготовился слушать.

— Все равно, это будут не мои слова, а слова Текебая, — предупредил Кайракбай.

И он стал задавать вопросы Текебаю, принуждая его отвечать.

— Ведь нас же вдвоем с тобой, Текебай, послал твой отец?

— Верно, — выдавил, широко зевая, Текебай…

— И послал он нас с такими словами: «Вы должны достигнуть цели или умереть».

— И это правильно…

— И еще сказал отец, что все это зависит от Буркута. Не так ли?

Но тут ответа не последовало. Текебай снова задремал.

— Ой, что это за ведьма тебя одолела?! — рассердился Кайракбай, толкая моего брата кулаком…

— A-а, — испуганно вытаращил Текебай покрасневшие слезящиеся глаза.

— Спи! Спи! — издевался над ним я. — Ты умрешь, если не поспишь еще. С тобой, разжиревшим поросенком, через какую гору сможет перевалить отец?

Текебай начал злиться, но я, не обращая внимания на его злость, попросил Кайракбая вести беседу прямо со мной и больше не задавать вопросов этому сонному лежебоке. Кайракбай попытался было его защитить.

— Он ведь устал от дум и дороги!..

Но я настоял на своем.

Кайракбаю нельзя было отказать в уме, хотя он говорил несколько сбивчиво и по степным обычаям часто отклонялся от главного.

Кайракбай начал издалека. Он говорил, что после установления Советской власти по корням прежних родовых отношений прошелся топор. Но в народе еще придерживаются старых обычаев. Еще не сломаны родовые порядки.

Я не совсем понимал, куда клонит Кайракбай.

А он неожиданно завел речь об Амангельды.

— Один из первых борцов за Советскую власть Амангельды поднял знамя классовой борьбы, а не родовой вражды, выступил противником баев как друг бедноты. Верно я говорю?

— Верно, но к чему ты повторяешь то, что мне хорошо известно?

— Имей терпение, слушай до конца. Ты ведь знаешь, что алашордынцы объединились с белыми и неожиданно убили Амангельды, когда он был красным военным комиссаром Тургайского уезда.

— Но знаешь ли ты, чем закончилась эта вражда?

Нет, я никак не мог догадаться, куда клонит Кайракбай. А он все петлял и петлял, и вдруг перешел к рассказу о событиях двадцать третьего года, разыгравшихся в нашей тургайской степи.

— Ты, Буркут, должен помнить, что в тот год летом к нам приезжал твой дядя Жакыпбек Даутов. Но он был не один. В Тургайские аулы прилетели из Оренбурга и другие важные птицы.

— Кто же это? — навострил я уши.

— Ахмет Байтурсунов, Мыржакып Дулатов, Сеитказим Кадырбаев, Ахмет-сафа Жусупов, Мыргазы Есиболов, — загибал пальцы Кайракбай… Видишь, пять важных алашордынских птиц.

— Но как же я никого не встретил?

— Э, милый, многое в жизни проходит мимо наших глаз.

— Где же все-таки они собирались?

— Чаще всего в Аулие-коле, в Семиозерном, гостили в окрестных аулах, как твой дядя Жакыпбек. Но Ахмет Байтурсунов безвыездно жил в поселке Семиозерном. К нему, к Ахмету, сходились все нити. В эти дни алашордынцы стремились помирить родственников некоторых алашордынцев. Ты обязательно должен был видеть: ведь они пировали не раз вместе с твоим дядей и твоим отцом.

Но, сказать по правде, я ничего такого не помнил. И тогда Кайракбая осенила догадка:

— Ты их, верно, потому не заметил, что они своей одеждой не отличались от обычных аульных казахов. Как раз в те времена твой дядя Жакыпбек завел моду на прежние чапаны и халаты. Он первый отказался от городского костюма, а за ним и все остальные алашордынцы.

Тут я действительно стал припоминать, что вокруг дяди в те дни было довольно много «черных тростей», как шутливо называли в аулах именитых казахов, не расстававшихся для пущей важности с палочками.

Я вспомнил некоторые из них и стал описывать Кайракбаю самые приметные черты дядиных гостей, он тут же называл мне фамилии известных алашордынцев.

— Некрасивый, низенький, тихо говорит в нос…

— Ахмет Жусупов! — воскликнул Кайракбай.

— А этот, в позолоченных очках, с бритой бородою, такой смешливый…

— Ну, конечно, Мырзагали Есиболов…

— Откуда только ты их всех знаешь? — удивился я.

Тут Кайракбай рассказал:

— После того как ты с дядей отправился гостить в соседние аулы, мне и Текебаю выпала другая дорога. Твой отец велел навьючить на одногорбого верблюда бурдюк кумыса и передать это угощение вместе с кобылицей-трехлеткой почетным гостям.

Мы поехали и нашли гостей не в самом Семиозерном, а в белой юрте на поляне, в самой глубине Аманкарагайского бора. Тут были все те, кого я тебе назвал: и важные птицы Алаш-Орды, и местные «черные тросточки», — вся тургайская аульная знать, все влиятельные баи. И хотя со всех концов степи свозили туда угощение, дар твоего отца, которого там все знали, не остался незамеченным.

Так рассказывал Кайракбай, а я подумал, что мой отец и мои родичи все это скрывали от меня. Я сказал об этом Кайракбаю, и он согласился со мной.

— Но почему ты мне об этом не говорил, Кайракбай?

— Я? — рассмеялся он. — Да разве у меня есть свой язык? Моя речь — это речь твоего отца… И если он мне велел молчать, значит, я молчу.

— Отец запретил тебе откровенно говорить со мной, с его сыном?

— Напрямик он, понятно, не запретил. Да он никогда и не приказывает открыто. Обычно он только делает намек. И я должен на лету понять и исполнять его желание. Так было и в этом случае.

— Слушай, Кайракбай, прошу тебя. Говори толком и покороче, зачем они туда съехались?

И вот что мне рассказал Кайракбай:

— Ты должен знать, что, начиная с шестнадцатого года, когда было поднято восстание, до убийства Амангельды в девятнадцатом, в Тургае, не прекращала литься кровь. Немало людей погибло в это время. И те, кого называют Алаш-Ордой, решили замести следы убийства, покончить с распрями и раздорами, примирить аул с аулом, потушить родовую вражду.

— Да-а, — перебил я Кайракбая. — Но какая сила, какой бог может примирить моего отца с Еркином Ержановым?

— Ты прав, такой силы нет. Да их никто и не собирается мирить. Баи остаются баями, бедняки — бедняками. Баи — эксплуататоры.

Я даже рассмеялся, услышав из уст Кайракбая это слово:

— Ты, однако, и политическую грамоту усвоил. Ты, наверно, знаешь и кто такие эксплуатируемые.

— А как же. Ты думаешь, я не бываю на собраниях в ауле. Кстати сказать, не кто иной, как твой отец и принуждал меня ходить на эти собрания. Мол, пойди узнай, чем они там дышат? И я ходил и слушал. И узнал, как бедняки и батраки собираются уничтожить баев и добыть для себя хорошую жизнь.

— Действительно, Кайракбай, ты прошел порядочную школу.

— И не только эту школу. Ведь твой отец получает газеты и журналы. Ты знаешь эту его привычку. Так вот, сначала он меня заставлял их читать, а потом я и сам привык, втянулся…

— Кайреке ты мой, Кайреке. Ты, значит, притаился и за всем наблюдаешь в оба глаза. Но, однако, я просил тебя говорить покороче. Рассказывай о том, с чего ты начал. Итак, к чему же пришли алашордынцы в белой юрте на поляне Аманкарагайского бора?

— Они долго советовались, вспоминали о том, как много людей убито в аулах, и решили: должен быть уплачен кун за убийство только одного человека.

— За кого же это?

— За Амангельды! И ты знаешь, сторонники убийц долго шумели и не соглашались. Но Мыржакып прикрикнул на них и сам пообещал от себя прибавить долю к куну. Он убедил собравшихся, что кун за Амангельды куда важнее куна за Абдугапара. Пусть Абдугапар был в свое время самым большим баем среди кипчаков, пусть он был волостным и даже ханом. Но кому он сейчас нужен? Не все ли равно, будет за него уплачен кун или нет. Другое дело — Амангельды. Его помнят, его уважают, его любят. Попробуйте, — продолжал Мыржакып, — не уплатить за него кун, что тогда получится. Будут мстить не только родственники! Пока их удерживают лучшие люди из аргынов и кипчаков, вы упрямитесь и хотите снова разжечь пламя мести. Не надо кичиться. Не желаете думать о других, подумайте хоть о себе. Расстаньтесь с упрямством, если дорожите жизнью, семьями и скотом. Уплатите кун, давно назначенный аксакалом! — Так закончил Мыржакып, и сторонники убийц Амангельды согласились наконец с ним.

Я поинтересовался куном. И Кайракбай повторил слова, произнесенные перед принятием приговора:

— По усмотрению Касымхана, по старому распоряжению Есимхана, по семи приказам Аз-Тауке. И после этих слов было принято решение — уплатить за Амангельды тройной кун, выплачиваемый за убийство мужчины.

— А сколько это? — спросил я у Кайракбая.

— И у Абая сказано: «Цена его — сто коней и шесть дорогих вещей». Так в старину определяли цену мужчины.

— Сто коней — это понятно. Ну, а дорогие вещи?

— Ковер, например, меховая шуба, шкура выдры.

— Значит, за то, чтобы было прощено убийство Амангельды, надо отдать триста коней и восемнадцать дорогих вещей.

— Сказано вначале было так, но потом кун убавлялся и убавлялся. Стоимость одного мужчины простили в честь духов предков. Еще одну стоимость в честь Алаш-Орды. И хотя вначале воздвигали гору, дело кончилось маленьким холмиком.

— Ну, нет! — возразил я. — Конец еще будет! И больше любой горы.

Кайракбай не понял меня. И я ему терпеливо объяснил, что родственники Амангельды после куна должны отказаться от мести, но аульная беднота никогда не простит убийц. И чем сознательнее станут бедняки, тем сильнее будут они ненавидеть тех, кто убил такого мужественного и справедливого человека… И все равно они будут стремиться покончить с баями.

Кайракбай продолжал:

— После этого перемирия вражда совсем было утихла. Но теперь снова разгорается. И знаешь почему? Знаешь, кто всему виной? — Кайракбай помолчал, внимательно глядя на меня, и вдруг неожиданно закончил: — Виноват в этом, если говорить прямо, ты, Буркут.

Я не поверил своим ушам.

— Да, виной всему ты, твое желание жениться на Батес. Это настоящее бедствие для твоей семьи, для рода. Ты знаешь, что Сасык дурно пахнет. Недаром он носит такое имя. Но его слова не имеют запаха. И его богатство обладает прежней силой. Он купил голоса всех девяноста двух племен рода Аргын. И вот теперь аксакалы тургайских аулов сообщили твоему отцу, что очень недовольны твоим желанием взять в жены Батес. «Твой сын, — говорят они, — не должен жениться на дочери Мамбета. За него пойдет без калыма любая девушка из аргынов-кипчаков. Убеди сына! А если не убедишь — потом на нас не обижайся».

— Ну, хорошо. Пусть я по совету аксакалов отрекусь от Батес. А если Батес, разлучившись со мной, не пожелает идти за сына Сасыка, тогда что будет?

— Да ничего не будет. Сасык вовсе не стремится женить своего сына на дочери Мамбета, да и сын, кажется, равнодушен к ней.

— Не понимаю тебя. Объясни мне, наконец, чего они хотят?

— Они не хотят вашей женитьбы. Пусть Батес идет замуж за кого угодно, только не за тебя.

Я разозлился, нахмурился:

— Они мешают мне, а я помешаю им. Что они тогда сделают?

— Ой, не говори так! — испугался Кайракбай. — Твой отец послал меня и Текебая сделать все, чтобы ты не произнес этих слов. Слезы струились по бороде отца, когда он напутствовал нас. Он говорил: пусть не себя, пусть меня и мать пожалеет, пусть пожалеет своего старшего брата. Ведь если он женится на дочери Мамбета, аксакалы не пощадят ни его, ни нас. Бедствия обрушатся на нашу семью!

— Но что они могут сделать?

— Забавный ты человек, Буркут. Аксакалы не хотят, чтобы еще дальше росли богатство и сила твоего отца и Мамбета, не хотят их укрепления. И если это произойдет, они найдут за что ухватиться, чтобы потопить их. Вспомни многолавку. Они ведь вдвоем ее проглотили. Попробуй соединиться с Батес. Тогда посмотришь, что они сделают.

— А все-таки что?

— На твоего отца и Мамбета посыплются жалобы. И ничем нельзя будет их опровергнуть.

— Ну что я могу сделать? — тяжело вздохнул я. — Разве жалоб не будет, если я не женюсь на Батес. Все равно будут! Может, они и теперь сыплются. Откуда ты знаешь?

— Нет, сейчас пока спокойно, жалоб нет. Наверно, аульные аксакалы сдержали своих земляков. Они ждут конца событий, ждут, что произойдет у тебя с Батес. Не женишься — наступит тишина, женишься — все пойдет кувырком. И тяжелее всех придется твоему отцу с Мамбетом. Несчастных просто раздавят. Подумай об этом, Буркут!..

— Я уже не раз думал, Кайреке! Говорил раньше, скажу и теперь: Батес я люблю и не могу отдать ее на растерзание баям!..

Наверно у меня было уж очень мрачное лицо, и Кайракбай наконец понял, что он не в состоянии убедить меня. Он принялся расталкивать брата:

— Текебай, проснись же наконец!

Текебай только лениво потягивался. Тогда Кайракбай поднял его своими сильными руками.

— В своем ли ты уме? — и Кайракбай встряхнул за плечи не успевшего еще как следует проснуться Текебая. — Ты приехал сюда держать совет или отсыпаться? Что мы здесь будем делать? Ведь становится жарко. Закончим разговор и пойдем!

— Конец уже наступил, — твердо сказал я. — Не только аксакалы аргынов и кипчаков, пусть аксакалы всей казахской степи, аксакалы всей России и, если хотите, аксакалы всего мира соберутся вместе и скажут «нет» — я не отрекусь от своей любви к Батес! Так и передайте моему отцу! — я поднялся и пошел к аулу.

— Куда ты, куда ты? — Текебай вцепился в меня и никак не хотел отпускать.

— Неужели ты думаешь заставить меня сказать то, что я не хочу говорить?

— Я умоляю тебя.

Брат попытался обнять меня, но я оттолкнул его. Он продолжал уговаривать — настойчиво, плаксиво, жалобно:

— Светик мой, родненький мой, послушай отца.

— Перестань ты плакать, — разозлился я. — Какой ты после этого мужчина, что ты ползаешь, как раб?

Мои слова, кажется, больше задели Кайракбая, чем брата. Кайракбай подбежал ко мне и неожиданно принял мою сторону.

— Буркут говорит правильно. Не надо по-рабски умолять его, если он не соглашается. Вы же как два ножа с одной рукояткой, вложенные в одни ножны…

Я пошел в аул, а Кайракбай продолжал успокаивать Текебая.

Я подумал: вот и закончился наш родственный совет. Но на самом деле все обстояло не так.

Прошло дня два-три.

После безуспешной попытки привезти Батес с помощью милиции, я решил поехать в ее аул с Еркином, Найзабеком и еще кое с кем. В это время в юрту вошел один знакомый и шепнул, что хочет поговорить со мной наедине. Мы вышли, и он сказал мне, что в том же овраге меня ожидает мой отец.

— Пойдем, я хорошо знаю место, где он сейчас находится.

Я растерялся, не зная, что и ответить.

— Не кто-нибудь — отец тебя зовет. Самому потом будет стыдно, если не пойдешь!..

Я согласился, снова удивляясь: как быстро оказался отец рядом со мной.

Отец действительно ждал меня в том самом овраге, где я встречался с братом и Кайракбаем.

— Я все знаю, мне передали каждое слово, — так начал отец. — Люди в старину говорили:

Вот так и ты, сын, принес мне много горестей. Но все-таки я тебе отец, а ты мой сын. Говорят еще, отец думает о ребенке, а ребенок думает о степи. Пусть твои мысли далеко в степи, пусть ты лягал меня, как норовистый жеребенок! Отцовское сердце не выдержало, я пришел к тебе. Смирился ты — хорошо, ну, а нет — это, может быть, будет наша последняя встреча. И говорят еще так:

Ты думаешь, что я преграда на твоем пути. Но разве ты искренне веришь, что, опрокинув эту преграду, ты достигнешь цели?

— О какой цели ты говоришь, отец?

— Да разве у тебя есть другая цель, кроме желания взять в жены дочь Мамбета-хожи?

— Есть или нет, но об этом, отец, мы не должны здесь говорить. Что ты мне еще хочешь сказать?

— Слушай, Буркут. Хоть ты и решил сбросить со своего пути и отца с матерью, и братьев, и родственников, и друзей, все же с дочерью Мамбета-хожи у тебя ничего не получится. Ты спрашиваешь, почему? Девушка не пойдет за тебя. Если бы она решилась, она бы уже пришла к тебе. С милиционерами или без милиционеров, но пришла бы.

— Нет, отец, она не пришла потому, что еще верна казахским обычаям, еще не осмеливается перечить отцу с матерью.

— И когда же она нарушит наши обычаи?

— Нарушит, когда я сам пойду за ней, отец!

— Нарушит, нарушит! Вот как она нарушит, — и отец сложил пальцами фигу.

Я обиделся.

— Что ты мне грубишь, отец?

— Потому грублю, что горько у меня на душе.

— Ну что ты переживаешь за меня?

Отец рассмеялся, но смех его был злым, неприятным.

— И ты меня еще спрашиваешь! Я — старый человек. Я, как говорится, поел все, что мне положено, пожил всласть, взял свою долю в жизни. Приходит срок, и человек думает о сыне. Человек хочет оставить на земле потомство. И поэтому отец желает сыну удачи и счастья. Я не отличаюсь от других. Я хотел, чтобы тебе было лучше, и сворачивал тебя с неверных троп. Сам не знаю, почему господь тебя создал таким своенравным, почему ты, упрямец, не подчиняешься моей воле.

— Что ты хочешь от меня, отец? Если я подчинюсь, скажи, что мне делать?

— Вся моя наболевшая душа подсказывает тебе: не отправляйся ты в этот путь! Ты спрашиваешь, в какой? Неужели тебе не ясно, что я говорю о доме Мамбета. И запомни навсегда: даже если ты туда придешь, эта девушка все равно не последует за тобой.

— Может быть, она откажется от меня потому, что вы все запугали ее?

— Об этом я ничего не знаю и ничего тебе не скажу. Но я твердо знаю другое. Ты пойдешь к ней по земле, а вернешься в землю. Позор падет на твою голову. Одумайся, не срамись!..

— Это все, что ты мне хотел сказать, отец?

— Все.

— За то, что ты болеешь душой за меня, я благодарю тебя, отец! Но путь мой лежит в дом Мамбета…

— Ты еще пожалеешь об этом.

— Ты, отец, говорил мне: упавший сам — не раскаивается… Ведь грех будет на мне, а не на тебе.

— Ну что мне с тобой делать? Я думал раньше, что ты умный. А ты глупец: не видишь, где тебя ждет гибель…

Отец мой был очень огорчен, взволнован, но и мне боль жгла сердце. И поэтому, собравшись с духом, я сказал откровенно и резко, что клятва, которую мы с Батес дали друг другу, крепка, нерушима, и я не успокоюсь, пока не выполню ее.

Отец угрюмо взглянул на меня:

— А может случиться и так, что ты-то сдержишь слово, а девушка — нет.

— Может, отец, но это не от меня зависит.

— Сын мой! — он все еще пытался убедить меня и выбирал слова сильные и горькие. — Сын мой, ни одна тварь не желает бед своему детенышу. Даже самый кровожадный на свете зверь — волк и тот заботится о своем волчонке. Он готов пойти за него в огонь и погибнуть от пули. Ты больше всего боялся змей — есть ли твари гаже! Но и змея любит детеныша. Я сам наблюдал за змеями. Об этом можно рассказывать день и ночь. Но ты и сам многое знаешь. Зачем я буду все перечислять? Ты согласен со мной?

Я кивнул головой, а отец прослезился и продолжал:

— Неужели тебе непонятно, что тебя поджидает беда. Подумай, пока не поздно!

— О чем думать, отец? — отвечал я. — Ведь не старое это время, чтобы так бояться вражды. Теперь не соберутся родичи, не совершат набег, не уведут насильно невесту. В наши дни девушка выбирает джигита и джигит выбирает девушку. Это их воля. И кому какое дело, на ком я женюсь, за кого выйдет замуж Батес?

Отец пытался перебить меня, но я, осторожно смахнув слезу с его ресниц, попросил выслушать меня до конца:

— Потерпи еще немного. Я тебе самое главное хочу сказать. Ты правду говоришь, что горюешь, но горюешь не обо мне.

Отец уже не плакал, а пристально и сердито глядел на меня в упор:

— Не о тебе, говоришь, но о ком же тогда?

— О себе самом, отец!

Глухое восклицание вырвалось из его груди, но он переборол себя и ждал, что я скажу дальше.

— Если бы тебя, отец, не касались аульные пересуды, ты бы никогда не противился тому, чтобы я взял в жены Батес. Не так ли?

И он неожиданно согласился со мной.

— Под конец я тебе вот что скажу. Ну, хорошо, допустим, я отрекусь от девушки. Но разве этим я облегчу твою судьбу?

— О чем ты говоришь, какую судьбу?!.

— Отвечай мне, отец! Я не хочу говорить о твоей жизни до моего рождения. Но вспомни свои поступки уже в мое время.

— Веди счет, веди, — тихо и грозно произнес он, покачиваясь из стороны в сторону, словно лодка, в которую ударяют волны.

— В год свиньи ведь был джут в нашем краю…

— Не только в нашем краю, но и на всех землях казахской степи.

— Ты хорошо знал в тот год, что надвигается джут. И поэтому распределил свой скот среди жителей окрестных аулов. Я верно говорю?

— Но в чем ты видишь мою вину? Уж не в том ли, что я сохранил жизнь многим, которым угрожала голодная смерть?

— Погоди, все знают, что после джута ты брал за овцу — пять, и чужие слезы не трогали тебя. Ты отнимал лошадей у тех, кто ездил верхом, ты отбирал палку у пешехода.

Отец молчал.

— А вспомни шестнадцатый год! Не ты ли в дни народного восстания был проводником у царских войск и помогал им истреблять сарбазов Амангельды?

Отец съежился, сжался и вдруг пронзительно выкрикнул:

— Не я бы их, так они меня! Но кончай, Буркут, ради бога…

— Нет, я еще спрошу тебя: а что ты делал на берегах Сырдарьи?

— Сырдарья далеко отсюда. Мы в Тургае. Зачем вспоминать ее?

— Хорошо, поговорим о Тургае. Не ты ли, открыв «многолавку», вначале давал в долг осьмушки чая и ситец на платье, а потом под плач бедняка вел к себе в стадо последнюю его корову?

Отец всем своим видом показывал, что не желает больше меня слушать, но я продолжал:

— Не ты ли через своих подручных пытался внести разлад и смуту в артель «Ушкын» — первую искру новой жизни в нашем краю. Ты добился многого, но Еркин вернулся с учебы и разгромил всех твоих слуг.

— Не хватит ли? — резко остановил меня отец. Он был бледен, разгневан, слезы давно улетучились из глаз, сузившихся и злых.

— Не хватит ли? — повторил отец и стал передо мной.

— Мне осталось сказать тебе совсем немного.

— Я устал от твоих дерзких слов. Не трать их попусту, кончай!

— Повторяю: тебе люди хотят отомстить не потому, что я собираюсь жениться на Батес. Они не любят тебя за то зло, которое ты принес им. Чтобы спастись, тебе и таким как ты нужно, чтобы снова была прежняя царская власть, нужно свалить Советы. А на это ни у тебя, ни у кого не хватит силенок!

— Все? — и отец устало присел на землю.

— Да я, кажется, сказал все…

— Значит, здесь в овраге нам только и остается отрезать хвосты нашим коням, как говорили в старину, когда расставались навеки.

— Твоя воля, отец!

— И если мы встретимся снова, то встретимся как враги.

— И это в твоей воле, отец!

Отец снова вскочил и, не зная, куда направить гнев, стал ожесточенно хлестать камчой по земле, подымая клубы пыли:

— Да, все в моей воле. Но ты, Буркут, обо мне не печалься. Я — старая лиса, не раз уходившая от погони. Я умею хвостом заметать следы.

— Лиса примечать издалека могла начало паренья орла…

— Я вижу, когда меня собираются закогтить…

— Не спорю с этим, отец…

— И не только вижу, но умею постоять за себя! — кричал он, и в голосе его была угроза.

— Боюсь, уже поздно, отец. Тебе уже немного осталось хитрить.

— Что ж! Тогда иди в чека и скажи, чтобы меня посадили.

И отец вплотную подступил ко мне, словно собираясь огреть меня камчой.

— И без меня, если надо, посадят…

— Вот они как посадят! — он еще раз сложил из пальцев фигу и поднес кулак прямо к моему носу. Не рассчитав движения, он даже ударил меня, но я продолжал стоять, не шелохнувшись. Для отца это были секунды разрядки. Он опустил руку, вздохнул и опять вернулся к смиренному, даже жалобному тону.

— Если ребенок бежит к могиле, значит, он умрет. И ты, мой мальчик, не видишь вырытой для тебя могилы. Людям она видна, они тебя подстерегают. Но ты не хочешь остановиться и торопишься к ней. Понимаешь ли, что ты делаешь? Представь, что девушка не пожелает пойти за тебя. Какое горе тогда тебя ожидает! Сумеешь ли ты его пережить? Или… Подумай, сын! Я очень хотел пожелать тебе лучшего, но вижу, что лучшего не будет. Ты своими руками готовишь себе гибель.

— Хорошо, отец, ты можешь не приходить, когда надо мной, мертвым, будут читать молитву — жаназа.

— И не подумаю прийти, и тебя не зову ко мне на похороны.

Я пошел. Решительно пошел в аул. И, оглянувшись, увидел, как отец каменным идолом застыл в глубине оврага.