– Ишь, умные сыскались. Ладно. Пять медек с каждого и не медькой меньше!
– Ну тогда мы к главным воротам. Всяко дешевле выйдет.
Серый не двинулся с места – так и стоял, привалившись спиной к стене и любуясь на бледные звёзды. Результата ожидал. А дверь уже поспешно открывалась. Нашему вниманию предстала маленькая сгорбленная, но очень живенькая старушка. Она то натягивала платок по самый нос, то быстро из-под него выглядывала, осматривая нас. Короткие, но очень аккуратные, хоть и полностью седые, косицы шаловливо торчали из-под убора. Завершал образ маленький, но очень грозный топорик за поясом.
– Чего стоите? – сварливо поторопила нас стражница, – три медьки с носа и живее, живее мне тут! Неча толпиться.
– Бабушка, – охнула я, – это ж как вы тут?
– А что, бабушка уже и денежку лишнюю заработать не моги? Что встали, как вкопанные!
Старушка, хоть и поторапливала нас, упрямо стояла в дверях, всем своим видом демонстрируя, что бесплатно никого не пропустит. Даже сухонькую ладошку на топорик положила для вящей убедительности.
Серый молча скривил губы в улыбке, Надея выдал что-то очень неприличное, выражая мысли по поводу. Муж вручил бабушке аж целую серебрушку, после чего грозная воительница, наконец, ушла из прохода, пуская нас в Малый Торжок. Монету, впрочем, недоверчиво попробовала на зуб.
Внутри, чуть в стороне от ворот, укутавшись в старенькое одеяло, спал мужичок. Возле него аккуратно в рядок стояли глиняная крынка, в каких я в детстве носила в поле молоко, луковица с кусочком сала на тряпице и надкусанная с разных сторон краюха хлеба.
– Вот, внучку принесла, – смущённо призналась старушка, завоевав моё окончательное восхищение, – притомился, милый. Так я за него туточки стою. Кому ночью-то в город надо? Разве что совсем пропащим, а с них и взять нечего.
– Надея обиженно закашлялся.
Старушка пристально осмотрела его с ног до головы, но поправляться не стала, твёрдо решив окрестить нас «пропащими».
– Ну мы пойдём? – я зачем-то спросила разрешения и всё боялась, что бабушка обидится, неправильно расценив мою невольную постоянную улыбку.
– Идите, идите, – разрешила стражница, не оборачиваясь на нас и умилённо рассматривая сопящего внучка.
Надея робко барабанил пальцами в двери харчевни «Весёлая вдова». Задвинутый на ночь засов никто не торопился открывать. И не мудрено: после первых петухов кому вдруг может понадобиться проситься на постой? Да и едва слышное царапанье двери могло разве что мышей со столов спугнуть. Хотя мыши – твари наглые. Пожалуй, и они бы не испугались. С каких это пор тут вообще засовы держат?
– Дай-ка я, – я оттеснила Надею плечом и забарабанила уже по-хорошему. – Хозяева! Отворяйте!
Куда там! Харчевня огромная, а Агриппина с Тихоном всегда спали под самым чердаком. Я, конечно, надеялась, что хозяйка по своему обыкновению сидит до поздней ночи в каморке у кухни и разбирает накопившиеся документы да расписки. Но то ли привычки за столько лет у Агриппины сменились, то ли время было уж очень позднее. Словом, до утра мне мягкой постели не видать. Я было повернулась к мужу пожаловаться, но углядела лишь мелькнувший в паре саженей силуэт – Серый перемахнул через забор во внутренний дворик. Из-за забора донёсся очень узнаваемый рык. Перепуганный Надея задрожал всем телом.
– Собак пугает, – смущенно объяснила я мужичку. Благо, Надея не знал, что любая ценящая свою жизнь собака при приближении оборотня забьётся в будку и не станет носа казать.
А помогло!
Одно из верхних окошек почти сразу засветилось. В проёме показалась озабоченная физиономия Тихона. Кто другой бы не разглядел гостей в полной темноте, а и разглядев вряд ли бы узнал, чать не один год с нашей встречи прошёл. Но старый привычный волк только потянул носом и расплылся в улыбке:
– Гости дорогие! Сколько лет-сколько зим?!
– Кто там? – рядом с Тихоном в окно высунулась заспанная Агриппина в необъятной ночной рубашке и совершенно очаровательном чепце. Опасно перегнувшись через подоконник, она подслеповато щурилась в темноту, но увидела только две тёмные фигуры.
Тихон придержал за талию чуть не выпавшую из окна жену, не без труда втянул её обратно, что-то шепнул, указывая на нас. Агриппина аж подпрыгнула:
– Фроська! Никак, правда ты?!
– Я! Впустите переночевать?
– Да что ж мы, в самом-то деле?! Тут такие гости, а мы их на улице держим! Тихон, отворяй двери. Я сей же час буду!
Хозяева шумно завозились, попутно роняя мебель. Слышно было, как Тихон чуть не кубарем сбегает по ступенькам. Наверняка всех постояльцев перебудили. Надеюсь, люд у них не шибко любопытный сегодня. Когда Тихон спустился, наконец, на первый этаж и с широкой улыбкой открыл, Серый как раз подходил ко входу. Уже с яблоком. Успел же стащить! Надкусил, поморщился «фу, кислое» и выбросил, брезгливо вытерев руки о штаны.
– А где же?.. – заозирался Тихон. – Вот ты где!
– Дядька Тихон! – Серый в свою очередь заключил оборотня в объятия.
– А я уж думал, не свидимся боле! А Макошь вона как судьбу поворотила42!
– Как же мы могли вас не навестить, дядька Тихон, – я получила свою долю объятий.
– А это кто с вами? – Тихон подозрительно потянул носом на нового знакомого. Надея испуганно спрятался за меня.
– А это приятель наш. Вот в городе его устроить хотим, – великодушно объяснил Серый, – но сначала нам бы выспаться, поесть…
Тихон всплеснул руками, недовольный собственной нерасторопностью:
– И правда! Проходите, гостями дорогими будете.
В большом зале нас ждала Агриппина. Уже прибранная, в свежем переднике и с неизменным аккуратным пучком на голове. А я готова была поручиться, что из окна она выглядывала простоволосая. На то, что женщину подняли среди ночи, указывал только торчащий из-под платья подол ночной рубашки. Агриппина несла картошку. Самую настоящую варёную картошку, посыпанную свежим укропчиком и с кусочком масла сверху. Боги, как же я соскучилась по картошке43! А мой желудок тут же шумно возвестил, что и по еде в принципе. Хозяюшка захохотала:
– Ну, дорогие мои, давайте к столу скорее! Уж не серчайте, картошка едва тёплая – с ужина осталась. Сейчас соберу, что ещё есть на кухне. Кушайте, кушайте! Небось устали? Откуда ж вы такие замученные среди ночи?
– И то, – согласился с женой старый волк, – в ногах правды нет. Садитесь. И я с вами авось чего вкусного перехвачу, а то супруга не даёт кусочки таскать. Тебя, мил человек, как звать-то?
Надея представился, смущённо комкая рубашку. Видать догадался, кому мы работника думаем оставить, и заранее волновался – добрые ли люди?
– Хорошее имя, – только и кивнул Тихон.
Агриппина вернулась со всей снедью, какую можно найти на кухне в поздний час у хорошей хозяйки. В крепких руках уместился и кувшин с мёдом, и остатки пирогов, и солёные огурчики, и шмат сала, и домашние колбаски…
Я смущённо икнула, отодвигая заботливо положенную поближе колбасу:
– Спасибо, я как-то к мясному теперь не очень…
– Я тоже мясо не люблю, – отказался Надея.
– А я с удовольствием, – выручил нас Серый.
– Так какими судьбами вы к нам? – Агриппина, перестав, наконец, суетиться, присела рядом и подперла кулачком подбородок. Прямо заботливая бабушка потчует любимого внучка. – Я в том году мамку твою видала. Она сказывала, вы уехали к родичам мужа жить.
Да, мама всегда умела сказки сочинять. Чего стоит тот случай, когда она бабку Бояну убедила, что голова по ночам ходит её редьку топтать. Старуха седмицу ночевала под калиновыми кустами и божилась, что лично непотребство видела. Дескать, он ещё и трепака танцевал на еёйных грядках. По осени вредная бабка ходила к голове, предъявляла загубленную редьку (она у неё никогда не росла особо) и требовала возместить убыток. Говорят, ещё и драку чуть не затеяла. Деда Нафаню всё просили угомонить сварливую жену, но тот только посмеивался: «тебе надо, сам и успокаивай, а мне с ней ещё жить!». Да… А нечего было про Любаву дурные слухи распускать. Не на ту семью напала!
Я украдкой шмыгнула носом. Вот бы сейчас с ними за столом сидеть. Папа бы уминал за обе щёки куски повкуснее, с круглыми честными глазами убеждая жену, что ему «такие сами попадаются!». Любава бы крутилась юлой. Вечно её где-то ждали. А мама… Мама бы зорко следила, чтобы до конца застолья никто не убёг. Она всегда считала, что негоже семье в разное время вечерять. Любила, чтобы вместе собирались. Соберёмся ли ещё? И найдётся ли за столом местечко для человека, из-за которого я оставила родной дом?
– …так что теперь на месте не сидим. Решили мир посмотреть, – донёсся до меня голос мужа. Серый, оказывается, успел наплести хозяевам привычную полуправду про наше путешествие. Никому-то он не верит на этом свете. Разве что мне иногда. – А теперь, если позволите, я бы уложил жену спать, а то ещё немного, и она свалится прямо под стол.
– Ничего подобного! Я бодра-а-а-а…– зевнула я.
Серый без разговоров перекинул меня через плечо и понёс в указываемую Агриппиной комнату. Сейчас соберусь с силами и как отвешу ему затрещину. Вот сейчас. Сейчас… А, ладно. Высплюсь и тогда отвешу.
Утром кажется, что, пока не открыл глаза, все заботы и проблемы тебя не трогают. Им не забраться под спасительное одеяло. Они поджидают, на поверхности воды, в которую ты только что нырнул. Стоит вынырнуть, набросятся с новой силой, и не вспомнишь чудного ощущения сладостного неведения.
Я так встречала уже много-много дней. А это утро, хоть и началось в отдельной комнате и мягкой постели, казалось тяжелее предыдущих.
Никогда не знаешь, какое из воспоминаний станет последним. Если бы я чаяла, что однажды утром просыпаюсь в родном доме в последний раз, запомнила бы каждый миг, впитала бы в себя, не давая ускользнуть. Кто поручится, вдруг удастся вспомнить, нарисовать тот день заново? Ну как он снова станет реальным? Ну как я смогу прожить его ещё раз и пересилить судьбу? Ну как снова смогу вернуться?
Воспоминания были такими живыми. Я въяве видела, как вот в этом углу пряталась, стерегла Тихона от злобных убийц. А тут бегала озабоченная Любава, сообразившая, наконец, что родители признали её взрослой – отпустили на ярмарку почти без присмотра. Ничего не изменилось. Ни хозяева «Весёлой вдовы», ни обеденная комната. Только мы. Только я… Вот за этим столиком мы сидели с девушками вечером перед отъездом из Торжка. А сегодня за ним же муж (ужас какой! Как я замужем-то оказалась?!) с утра пораньше хлещет медовуху на пару с Тихоном.
Увидела Серого и звонкая струна в душе сорвалась. Сразу легко стало, грустные мысли в ужасе попрятались по углам, испугавшись злого волка. Теперь долго не выглянут.
Я неспешно подошла, с удовольствием ловя на себе восхищённый взгляд мужа. Ещё бы! Выспалась, отмылась, причесалась толком. И в кои-то веки можно не в штанах ходить, а в юбке. Настоящая женщина. Я чмокнула Серого в щёку и уселась рядом. Тихон, едва пожелав доброго уутра, сразу притащил третью кружку. А чем я, в самом деле, хуже мужиков?
В кувшине, правда, оказалась вовсе не медовуха, а всего лишь крепкий настой шиповника. По мне, так даже вкуснее. Особенно, если заесть ароматными оладушками, которые несла Агриппина. Да и силы восстановит.
– Надея ваш – тот ещё жук! Всю кухню мне перевернул, пока полку привешивал, – засмеялась она, – девки от него все поголовно в восторге! Грозится ещё квас какой-то хитрый затеять.
Серый, показательно лениво, поинтересовался:
– Мешается? Прогнать что ль?
– Не-е-е, – Агриппина крепким бедром сдвинула с дороги зазевавшегося посетителя и плюхнула тарелку с оладушками на стол. Я сунула в рот сразу две, – парень, наперво видать, смышлёный. Затюканный токмо. А так старается. Сразу приметил, где что починить пора. Больше покамест сломал. Ну не беда. Дело наживное! У меня муж человек, хе-хе, творческий. Ему тяжелее кисточки в руках ничего держать не надобно.
Агриппина почесала мужа за ухом, а Тихон даже не попытался возразить:
– Меня жёнушка вообще к делам не пускает. Ещё, говорит, сломаешь себе что. Кто нам потом картинки малевать станет? Больно надо они ей, картинки мои. А что руки не из того места, так я и сам то про себя знаю.
– Умница моя!
– Не жена – золото!
Парочка вдохновлённо зацеловалась, и я даже как-то смутилась, что мы с Серым не столь явно выражаем свои чувства. Повернулась к мужу, чтобы посетовать, а он уже сидит с вытянутыми в трубочку губами и ожиданием в глазах. Пришлось дать ему обещанную с вечера затрещину. Ну и, знамо дело, поцеловать.
– Так берите Надею в работники, – сделал вывод довольный Серый, – коль он вам по душе. Мы его обещали в городе пристроить, а он, сами видите, какая бестолочь. Один пропадёт. А вы ему хоть родную семью замените.
– И о родне ему лишний раз лучше не напоминайте. Некуда ему возвращаться, да только сам он об этом не знает. Последняя надежда у деревни он, – вздохнула я.
Тихон с Агрипиной понимающе переглянулись:
– Ну, раз последняя надежда, надо брать, – решила весёлая вдова, – нам как раз лишние руки не помешают.
– Да? – удивлённо переспросил Тихон.
– Да, – уверенно кивнула супруга.
– Да, – подтвердил старый оборотень, – эй, Надея, хочешь у нас работником остаться?
Мужичок подпрыгнул от радости, попутно уронив связку чеснока, которую полагалось повесить на стенку. Бечева от удара лопнула, головки рассыпались по полу. Неуклюжий малый наступил на одну из них, упал, попытался подняться, неудачно ухватившись за стену, и сорвал ещё две связки. Испуганно поднял взгляд на Агриппину, рассудив, что хозяйка тут же и передумает.
А она знай хохочет:
– Ну точно наш малый! Оставайся, работничек. Пропадёшь ведь иначе! Да не подбирай, всё одно сейчас на закусь расхватают. Иди лучше оладьи есть – вон тощий какой!
Агриппина была не просто замечательной женщиной, а самой чудесной на свете! По крайней мере, я была в этом уверена, когда она специально для нас растопила баню. Мужчин погнали париться первыми, пока самый жар. Я бы в только что натопленной берёзовыми поленцами комнатушке долго не усидела, а всё одно завидно. Зато после, когда чуть выстудится, самое то. Можно будет вдоволь погреться на скамьях, устланных листьями малины и чабрецом. А уж сосновый дух от деревянного сруба я и сейчас чуяла.