В особняке на рю Жерико, в шестнадцатом округе Парижа, все должно было быть безупречно. Перфекционизм начинался с интерьера: антикварный паркет, мебель и хрустальные люстры сверкали, подушки на креслах эпохи Людовика XVI лежали ровно, взбитые и выверенные до сантиметра, – и заканчивался внешним и внутренним обликом хозяйки особняка.

Софи де ла Фонтен сидела за идеально сервированным столом в просторной столовой. В ее изящных пальцах покачивался маленький бокал коньяка.

– Не укладывается в голове, что эта Блэр могла поступить с тобой столь низко, – произнесла она холодно, отпивая крошечный глоток.

Ирис моргнула, сосредоточив взгляд на бабушке. Без макияжа Софи выглядела на свой возраст – шестьдесят три года, но осанка и манера держать бокал все еще сохраняли отпечаток утонченной красоты.

– Ничего, дорогая, – сказала она уже другим, решительным тоном. – У всех есть уязвимое место. Я найду слабости этой девицы. – Она помолчала, прищурившись. – Но все же не понимаю, как ты позволила запихать себя в этот… чулан. Ты ведь не глупое дитя, Ирис.

В ее голосе слышалось не столько раздражение, сколько разочарование.

Ирис неловко поерзала на стуле, размышляя, стоит ли рассказать про панические атаки. Но видя, как держится бабушка – как элегантно и непринужденно она сжимает бокал, как сохраняет лицо, решила промолчать. Ирис справится сама. Всегда ведь справлялась.

Софи вновь подняла подбородок и сдержанно произнесла, больше себе, чем внучке:

– В нашем роду не принято прощать тех, кто нас унижает.

После этого она принялась мысленно выстраивать план ответного хода против Блэр Роше, изредка вслух удивляясь, как все же Ирис позволила так себя провести.

Ирис слушала рассеянно. Мысли ее витали далеко – возле парня, похожего на скандинавского бога. Тристан… Казалось, они из разных миров, но в то же время удивительно похожи. Он рассказал, что тоже занимается музыкой – только рэпом. По выражению ее лица он сразу понял, что она не поклонница жанра, но лишь лукаво улыбнулся и самодовольно заметил, что это потому, что она еще не слышала его треки.

Он попросил ее номер, и Ирис, чуть смутившись, вписала его в старенький покоцанный телефон Тристана.

– Ты позвонишь? – спросила она, чувствуя, что сердце готово выскочить из груди.

Тристан почувствовал ее беспокойство и, заглянув ей в глаза, спокойно ответил:

– Позвоню.

Весь вечер Ирис ждала звонка. Странно, но она почти не сожалела, что пропустила выступление и тем самым отдала победу Блэр Роше. Впервые ее мысли не были заняты музыкой – и это ощущалось… освобождением.

Лежа в постели и глядя в темный потолок, Ирис вспоминала черты его лица. Он и правда был красавчиком. Но Ирис видела в нем нечто большее, не только внешность, в которую до нее наверняка влюблялись многие.

Она пыталась понять, что именно ее зацепило – и на ум пришло одно-единственное слово: доброта. Она светилась в его голубых, почти лазурных глазах, когда он смотрел на нее. И вместе с ней – легкая дерзость. Не наглость, не та глупая мужская самоуверенность, что всегда раздражала Ирис, – нет. В нем было что-то живое, искрящееся, как весенний ветерок, и в то же время будоражащее, как обрыв, с которого открывается вид на бескрайнее море.

Было два часа ночи, когда он наконец позвонил.

– Да, – прошептала она взволнованно в трубку.

– Как хорошо, что ты не спишь. – Его голос звучал приглушенно, почти задумчиво.

Ирис вдруг задумалась – то веселье, что она видела в нем раньше, не было ли наигранным?

– Ты в порядке? – осторожно спросила она. – Тебя не уволили?

– Они даже не заметили моего отсутствия, – произнес он. – Видимо, нашли швабру в другом месте и забыли о моем существовании.

В воспоминаниях Тристана он шел в подсобку именно за шваброй.

– Значит, все хорошо?

– Я встретил тебя, а значит – все прекрасно, – ответил он, и Ирис ощутила, как по коже пробежали мурашки от глубины его голоса.

– Мне показалось, ты грустишь.

– Есть немного, – признался Тристан.

– Почему?

– Я видел, как ты уходила из театра. – Он замолчал.

– И?

– Тебе открыл дверь водитель, и ты села в машину, будто какая-то принцесса.

Ирис молчала, не понимая, куда он клонит. Наконец Тристан тихо сказал:

– Мы из разных миров.

Гром расколол небо – будто само небо не хотело слышать этих слов. Ирис резко села на кровати, сердце колотилось.

– Все так, – прошептала она хрипло. – Но…

– Но… – подхватил он.

– Я подарила тебе свой первый поцелуй!

На том конце повисла пауза.

– Почему именно мне? – наконец спросил он.

– Не знаю, я… – Она пыталась растерянно подобрать слова. – Я всю жизнь в клетке, – тихо призналась девушка. – Вместе со скрипкой. А ты…

– А я?

– Ты пахнешь свободой. – Ее нежный голос отзывался бурей в душе Тристана.

Он не знал, что ответить.

– Ты не любишь скрипку? – Он неловко откашлялся.

– Люблю и ненавижу, – отозвалась с грустью Ирис.

– Ты же помнишь? – шепнул он. – Что управляешь своей вселенной?

Ирис замолчала, и Тристан нахмурился. Он понимал недосказанное.

– Ирис, ты обязательно справишься.

В уголках глаз девушки собрались слезы. Впервые в жизни кто-то посторонний был столь добр к ней, и она с непривычки не знала, как совладать с эмоциями.

– Тристан.

Он замер, вслушиваясь в ее голос.

– А как для тебя пахну я?

– Как мечта, – ответил он сразу, не раздумывая.

– Кажется, мечта без свободы существовать не может, ведь так? – ее голос звучал тихо.

– Так же как и свобода без мечты, – отозвался он.

Да, они были разными. Кардинально. У него не было личного водителя, а лишь проездной в метро. Но стоило ему подумать, что он больше никогда ее не увидит, как в нем пробудилась такая злость, что он тут же отбросил все страхи.

– Ирис, – продолжил он, и в его голосе прозвучала решимость, от которой она покрылась мурашками. – Я покажу тебе свой мир. А ты покажешь мне свой.

Она тихо рассмеялась и стерла с лица слезы.

– Мы разработаем план, у нас будет целая стратегия, – попыталась пошутить она.

– Или просто будем плыть по течению вдохновения, – подразнил он ее. – Кажется, даже в этом мы отличаемся. Скажи, Ирис, у тебя ведь есть расписание и список дел на день?

Ирис закатила глаза, и Тристан, хоть и не видел ее, почувствовал дразнящую усмешку.

– Да, я предпочитаю отслеживать свой прогресс.

– Значит, творческая часть – на мне.

– А когда начнем? – Ирис поерзала на постели от нетерпения.

– Ты спрашиваешь, когда я приглашу тебя на свидание? – Веселая дерзость вернулась, и Ирис хотела схватить это ощущение в обе ладошки и запихнуть себе в сердце, чтобы оно осталось с ней навсегда.

– Ты прав, зачем я спрашиваю, если могу пригласить тебя сама, – хмыкнула она.

– Ты покоряешь меня все сильнее и сильнее, – рассмеялся он. – Откуда столько смелости?

Ирис уронила голову на подушку, и темные волосы разлетелись по ней. Девушка мечтательно улыбнулась.

– Напоминаю, что в свои двадцать лет я впервые поцеловалась, – начала она заговорщическим шепотом.

– И как, понравился поцелуй? – оживился Тристан.

– Так, сойдет для первого раза, – промурлыкала она в трубку, и на том конце раздался веселый, задорный мужской смех. – Но главное не поцелуй, а с кем он был.

– И с кем же он был? – подыграл он.

– Я поцеловала волшебника.

Снова пауза на том конце.

– Этот волшебник подарил мне кое-что, – продолжила Ирис. – Хочешь узнать что?

– Конечно, – хрипло ответил Тристан.

– Он подарил мне в то мгновение власть над миром. Я все время кому-то что-то должна: быть красивой, сдержанной, соответствовать ожиданиям… Быть лучшей. Сегодня, пусть на короткий миг, я была повелительницей вселенной. А значит, я могу все. Даже пригласить рэпера на свидание. – Она усмехнулась. – Слышишь, рэпера!

Живой задорный смех Тристана согревал ее сердце. В ту ночь Ирис боролась со сном до последнего, но, не выдержав, все же уснула под рассказы Тристана. Ему было двадцать три года, он вырос в пригороде Марселя, и, хотя он не вдавался в подробности, говоря о своем детстве, Ирис поняла, что белому мальчику было сложно в гетто. В семнадцать лет Тристан бросил школу и приехал в Париж покорять столицу.

Ирис слушала его и думала: каково это, быть таким сумасшедшим? Таким безбашенным… может, даже глупым… но самое главное – смелым?

Персефона была довольна. Аид любовался тем, как зеленые глаза богини переливались этим вечером зеленью свежего весеннего луга. Они были на Олимпе – в чертогах из белого мрамора с позолоченными карнизами; факелы мерцали среди высоких колонн, воздух звенел от смеха, музыки и сладкого запаха амброзии. Нектар тек рекой – здесь отмечали Анфестерию, праздник вина, цветов и пробуждения весны.

Пригласил всех Зевс. Сам он теперь сидел на возвышении – могучий, широкоплечий, с густой седой бородой и глазами цвета грозового неба. Его золотой трон сверкал молниями, что пробегали по резным узорам. Рядом с ним сидела Гера, ослепительная, как бронзовая статуя, поражающая холодной красотой женщины, привыкшей править.

Тосты перекликались с гулом грома. И вдруг все замерло. Врата Олимпа с грохотом распахнулись, и на пороге появилась Дике – богиня справедливости и праведности, чье присутствие само по себе заставляло всех вспоминать о долге.

Дике была высокой и стройной, с серебристыми волосами, заплетенными в тугую косу, в руках она держала посох с выгравированными весами.

– Персефона, – произнесла она холодно, – ты пошла против судьбы.

Все взгляды обратились к Персефоне, юной, но величественной. С приходом весны Персефона менялась, и в эту ночь ее кожа оттенка персикового лепестка сияла и волосы отливали золотом зрелых пшеничных полей, оставаясь пепельно-черными лишь на концах.

После слов Дике в зелени глаз Персефоны промелькнула тревога. Гера поправила диадему на коротких синих волосах и всмотрелась в Персефону с любопытством.

– Что ты имеешь в виду, Дике? – первой нарушила тишину Афина. Богиня в бронзе и шелке скрестила руки, холодно наблюдая за происходящим.

Дике вскинула голову.

– Персефона вмешалась в полотно судеб, переплетая нити смертных, которым не было суждено встретиться, – выплюнула она, глядя со злостью на Персефону. – Ты нарушила узор, который ткут мойры. Даже Зевс не властен над их нитью.

– Мойры, мойры… – тихо хмыкнул Гермес, лениво жонглируя золотыми монетами. Его волосы растрепались, улыбка была дерзкой. – А если они ошибаются?

– Они не ошибаются, – вмешалась Гера. – И ты, хитрец, это знаешь. Последний, кто посмел идти против их воли, сидит здесь, – она кивнула на Аида, – и весь мир тогда застыл под вечной зимой.

На этих словах даже пламя факелов дрогнуло. Аид поднял взгляд. В глазах, темных, как обсидиан, металась ярость. В отличие от других богов, Аид не сиял. Его мантия, сотканная из теней, поглощала свет. Дике подошла ближе к Персефоне.

– Что бы ты ни задумала, ты вновь идешь против равновесия. Гера права. Последний раз, когда нити судьбы были нарушены, на мир опустились холод и голод. – Она подбородком с неодобрением ткнула в Персефону. – Неужели ты хочешь, чтобы история повторилась?

– Ты не понимаешь, – тихо сказала Персефона.

Но Дике ее перебила:

– Я понимаю больше, чем ты думаешь. Союз тех двоих, кого ты решила свести, невозможен. И если ты продолжишь, равновесие мира может быть нарушено навсегда. Не стоит рисковать.

Гром прокатился под сводами зала. Зевс встал, и его голос, отскочив от мраморных стен, прозвучал как удар молнии:

– Аид! Неужели ты снова позволил этой несносной девчонке совершить глупость?

Аид медленно поднялся.

– Не смей, брат, – произнес он низким, глубоким голосом, и мрамор под его ногами задрожал. – Не смей перечить моей богине.

– Она нарушает равновесие! – крикнула Дике.

Аид шагнул вперед, и весь Олимп, казалось, потускнел под тенью его фигуры.

– Ты говоришь о равновесии? Но что есть равновесие без любви? – спросил он у Дике.

Богиня попятилась, не выдержав его взгляда. Аид поднял голову прямо и, заслоняя Персефону собой, произнес:

– Моя богиня ничего никогда не разрушает. Она созидает. Она весна в подземелье, свет в бездне.

На миг боги умолкли. Даже молнии перестали сверкать.

Он, властелин теней, сильнейший из богов, преклонялся только перед одной – той, что покорила его сердце. Царицей его тьмы. Его Персефоной.

– То, чего ты боишься, Дике, не хаос. Это называется жизнь. Непредсказуемая, безумная, неуправляемая жизнь. И часть этой жизни – любовь, – произнес Аид и крепко взял за руку свою богиню.

Гера склонила голову, будто впервые не знала, что возразить. В глубине души она уважала Аида. Он был одним из тех немногих, кто не боялся ее вспыльчивого мужа. Напротив, все боги на Олимпе в этот миг ощущали тревогу, и причиной тому был Аид. Лишь Персефона стояла рядом с ним без тени страха. Гордая, прекрасная и опасно беспечная. Как же богини ее ненавидели – и как же безумно завидовали.

Для Аида она действительно была его богиней. Он, властелин мрака, перед которым склоняются души, преклонялся лишь перед ней. На Олимпе знали: нет силы, способной противостоять Аиду, когда он защищает ту, которую любит. Поэтому Гера подняла кубок, отпила вина и произнесла:

– Да продолжится пир.

Но сразу после празднества она отправила Гермеса – быстроногого вестника богов – за Амуром и Психеей. Богам любви, предпочитающим земные страсти Олимпу, было велено восстановить равновесие и разрушить то, что замыслила Персефона.

Амур хотел было возразить, но Гера лишь улыбнулась. У нее был на него компромат[1].