Я сижу, подогнув под себя одну ногу и качая в воздухе другой. Из колонок – одного из немногих изобретений смертных, от которого Каллиопа в восторге, – льются песни Тейлор Свифт. Вслушиваюсь в красивый голос и отстукиваю пальцами ритм. Я веду отдельную главу летописи, посвященную искусству, и Тейлор занимает там заслуженное место. Хочется рассказать об этом Каллиопе, но я сдерживаюсь. Она никогда не проявляла интереса к моей работе. Сомневаюсь, что что‐то поменялось.

Нос щекочут цветочные ароматы, а с журчанием голосов моих сестер переплетаются пение птиц и шум листвы. Ветки покачиваются от приятного ветерка, он играет с моими волосами – я улыбаюсь. Смотрю на Терпсихору, которая смеется над какой‐то шуткой Эрато. Мне хочется к ним присоединиться, взять музу танцев за руку и объятием уничтожить все недомолвки между нами. Мы почти не ссоримся, но каждый конфликт с сестрой ранит не хуже стрелы Артемиды. А богиня всегда бьет в цель.

Вспоминаю злые слова Терпсихоры, и все желание помириться тут же пропадает. Я отворачиваюсь, стискивая в пальцах хрустальный бокал, в котором, будто кровь, плещется вино. Оно играет бликами в солнечном свете, отбрасывая бордовые отблески на белоснежную скатерть Каллиопы. С мелочным злорадством думаю, как было бы хорошо оставить на ней пятно. Знаю, что я никогда этого не сделаю, но помечтать‐то никто не мешает.

Над верандой, где мы расположились, снова разносится хохот Терпсихоры. Зубы скрипят, и я так зыркаю на греющуюся на перилах кошку Каллиопы, что та, зашипев, бежит в дом. Я не обращаю на это внимания. Вместе с обидой на сестру грудь стискивают сожаления. У меня такое ощущение, будто я съела белладонну и она медленно отравляет весь мой организм.

Робкие мысли, как первые снежинки, начинают кружить в голове. Что, если Терпсихора права? Что, если в наших отношениях и правда нет любви?

Что, если мне все‐таки стоит уйти от Зевса?

Одна эта мысль выглядит неправильной и грязной. Крамольной. Я будто только что предала Зевса, просто подумав о том, что должна его бросить. Меня передергивает, и я судорожно глотаю вино Диониса. Оно крепче, чем у смертных, но я не успеваю распробовать вкус. Горячая волна прокатывается по горлу вниз в желудок, а после растекается по животу и груди. Морщась, кручу в пальцах кулон.

Наши отношения с Зевсом не идеальны, это так. Я не должна была влюбляться в него, а он не должен был меня соблазнять. Но мы сделали то, что сделали. Его взгляд, которым он окинул мои лицо и фигуру в гостиной у Афины, где я коротала дни, сгорая от безответной любви к давно почившему, но так и не ответившему мне взаимностью Пиерону, приручил меня. Заклеймил. С того дня я беззаветно принадлежала Зевсу.

Мы начали видеться не сразу. Первые лет двести мы оба довольствовались быстрыми взглядами, якобы случайными касаниями и невинным флиртом. Но потом Зевсу стало этого мало. Или мне. Я так и не поняла, кто сделал первый шаг. Просто в один момент на какой‐то вечеринке Диониса он пригласил меня на внеочередной танец, а я прижалась к нему чуть сильнее обычного.

Следующее, что я помню, – как мы ласкали друг друга в одном из его домов на Олимпе. Шелковые простыни казались невесомыми, я словно парила в облаках. А Зевс был моими громом и молниями. Опасным. Завораживающим настолько, что от него нельзя было отвести взгляда. Свободным. Но на эти мгновения близости он становился только моим.

Цежу вино, на этот раз улавливая и фруктовые нотки, и терпкость алкоголя. Хочется напиться, впасть в забытье. Хмыкаю и с тихим звоном опускаю бокал на стол, все‐таки оставляя на скатерти маленькое пятнышко. Я в самом деле провела слишком много времени среди смертных. Топить свои проблемы и заботы в алкоголе или наркотиках для многих из них так же естественно, как дышать. Видимо, я медленно, но верно перенимаю их вредные привычки. Просто чудесно.

Поднимаю голову и смотрю на тучу. Черная, она медленно ползет к солнцу, намереваясь закрыть его. Оборванные края похожи на острые зубы акулы, которыми она готовится разорвать желтый диск. Налетает ветер, уже не такой теплый и расслабляющий. В его порывах теперь чувствуется угроза. Он будто предупреждает о надвигающейся беде. Вот только некому обратить внимание на его беззвучные крики: боги слишком заняты, пытаясь наполнить смыслом свою вечную жизнь, а смертные бьются над этим же, понимая, что их срок куда короче, а конец может настать в любой момент.

– Медитируешь?

Опускаю взгляд на Каллиопу. Платье с глубоким вырезом обтягивает чуть более пышную, чем у меня, фигуру. Неожиданно чувствую себя жалко в своем бежевом топе и шортах, хотя дома, перед зеркалом, наряд мне нравился. Тут же одергиваю себя и цепляю на лицо небрежную усмешку. Каллиопа, словно пантера, чует чужую слабость. Своим красноречием она зачастую заставляет чувствовать себя еще большим ничтожеством, чем ты ощущал себя до этого. Впрочем, судя по невинной улыбке, она этого не понимает. Или понимает слишком хорошо.

– Если ты не в курсе, медитируют обычно с закрытыми глазами, – отвечаю я, снова поднимая взгляд на небо.

Каллиопа без приглашения присаживается рядом, и мне приходится напомнить себе, что это все‐таки ее дом и она не обязана спрашивать разрешения.

– Ты с детства отличалась от остальных. Кроме того, ты ведь как‐то говорила, что видения могут настигнуть тебя в любой момент, даже не во время медитации.

Это правда. Видения, в которых мне открывается то, что происходит в мире, изредка обрушиваются на меня неожиданно. Обычно это происходит, когда случается что‐то значимое. Например, разгорается война. Или погибает кто‐то важный. И если остальные события я просматриваю по вечерам, погружаясь в медитацию и паря над нескончаемой рекой истории, то поворотные моменты не желают ждать, пока у меня появится свободная минутка. Они врываются без очереди.

– Подобное случалось давно, – поморщившись, говорю наконец. – Я научилась контролировать свою силу.

Не надо Каллиопе знать, что иногда видениям все еще удается застать меня врасплох. Невольно вспоминаю, как однажды из-за этого едва не утонула в бассейне, в который хожу каждые выходные. Каллиопа и так воспринимает меня не как самостоятельную личность, а как свою тень. Младшую сестренку, пытающуюся во всем походить на старшую. Так повелось с нашего рождения. Не собираюсь давать ей понять, что она еще в чем‐то лучше меня.

Я с детства пыталась догнать ее, быть такой же сильной и талантливой. Везде ходила за ней хвостиком, делала то же, что и она. Мне казалось, что только тогда я смогу заслужить ее любовь. Каждый поцелуй, каждое объятие, каждое доброе слово были наградой за что‐то.

А потом я перегорела. Встретила нескольких смертных, не боявшихся жить так, как они хотят, и решила, что с меня довольно. Я послала Каллиопу в Тартар и перестала стараться быть на нее похожей. Переехала и попыталась найти себя. Кажется, как раз в этот период моей жизни между нами с Зевсом впервые пробежала искра. Должно быть, мое падение началось именно в те годы. И, судя по ощущениям, продолжается до сих пор. Интересно, сколько еще времени пройдет до того, как я наконец врежусь в дно?

– Чего тебе, Каллиопа?

– Что ты имеешь в виду? – оскорбленно вскидывает бровь сестра, и я закатываю глаза.

– Что ты хочешь от меня? Не просто же так ты покинула всех остальных и пришла ко мне. А если ты сделала это, руководствуясь жалостью к сидящей в одиночестве сестричке, то можешь возвращаться обратно, – приподнимаю бокал, а потом кивком указываю на снова вышедшую из дома кошку. – Я не одна.

Каллиопа скрещивает на груди руки. Она явно не собирается никуда уходить, и я бросаю тоскливый взгляд на Терпсихору. Обычно, если я попадала в подобные ситуации, она спасала меня, отвлекая внимание Каллиопы на себя, чтобы я смогла улизнуть. Сейчас же Терпсихора демонстративно не смотрит в мою сторону. Во мне вспыхивает злость. Ну и ладно. Справлюсь сама.

– Почему ты так настойчиво отталкиваешь меня, Клио?

Меряю Каллиопу взглядом, пытаясь понять, серьезно ли она задает подобный вопрос. Ее брови нахмурены, а губы поджаты. Она сверлит меня взглядом, как будто если отведет глаза, то мир развалится на куски. Надо же, похоже, она не шутит.

– Потому что когда‐то ты отталкивала меня.

Правда на миг обезоруживает Каллиопу. Она приоткрывает рот, но с губ не срывается ни звука. Удовлетворенная ее реакцией, я уже хочу отвернуться или хотя бы глотнуть вина, но что‐то меня останавливает. Невысказанные слова, как заноза, сидят внутри и раздражают, вызывая страстное желание избавиться от них. Еще немного, и душа, в которой они засели, загноится.

Я медленно выдыхаю и отпиваю вина. Историю нельзя писать, если ты нетерпелив или не можешь вынести боли. Терпение и упорство – за столько лет я сумела в достаточной степени развить эти таланты, чтобы сейчас замолкнуть.

– Отчего ты стала так редко появляться здесь? – меняет тему Каллиопа, и я кривлю рот.

– Почему все так активно пытаются затащить меня обратно на Олимп?

– Потому что здесь твой дом.

– Да неужели? – иронично улыбнувшись, хмыкаю. – Кто подослал тебя поговорить со мной? Дионис? Аполлон? Может, кто‐то из сестер?

Каллиопа выглядит искренне опечаленной: прикусывает нижнюю губу, опускает плечи.

– Отчего ты не веришь, что я могу спрашивать это по собственной воле? Что я могу волноваться за тебя.

– Потому что если бы ты волновалась, то навещала бы меня и поддерживала, а не пыталась всеми силами доказать, что я недостаточно хороша для того, чтобы называться музой. Ты бы признала, что мы равны, а не кичилась бы своим золотым венком.

– Я никогда такого не говорила. Никогда не пыталась унизить тебя, Клио. И я…

– Ты показывала это, – не даю договорить Каллиопе и подаюсь вперед.

От той части меня, что привыкла подмечать все, не укрывается, как сестра отклоняется, словно желая оказаться подальше, но я не даю этому задеть меня.

– Каждый, Кронос его побери, раз. Я что‐то делала, прибегала к тебе, сияя от радости, а ты переделывала и отдавала мне другой результат. Порой лучший, не спорю, но уже не мой. Ты хотела, чтобы я была как ты, а не оставалась собой.

– Я просто хотела показать тебе, как можно сделать работу качественней, – Каллиопа трясет головой, и ее рука касается горла, чуть сжимая его тонкими пальцами. – Как раскрыть то, что скрыто и не видно невооруженным глазом.

– Я раскрывала это, Каллиопа. Просто это было не то, что нужно тебе, – у меня вырывается смешок, и я силой воли гашу вышедшие из-под контроля чувства. Мне требуется несколько секунд, чтобы убрать ненавистный надрыв из моего голоса. – А сейчас прости, но мне пора. Надо навестить Аида и забрать у него материалы.

Я поднимаюсь, так и не выпустив из пальцев бокал, и успеваю пройти несколько шагов, но тут Каллиопа хватает меня за руку. Мои плечи каменеют, а сердце срывается с ритма. Не понимая, откуда беру силы на спокойное выражение лица, я поворачиваюсь к сестре. Она открывает и закрывает рот, кажется, не меньше меня пораженная собственной импульсивностью. Через секунду Каллиопа справляется с собой, и в ее взгляде, который она направляет мне в глаза, уже не читаются неуверенность или удивление. В нем горит тот огонь, которым сестра разжигает чувства в сердцах людей и богов.

Как жаль, что он на меня не действует. Если долго принимать яд, в конце концов у тебя вырабатывается иммунитет.

– Возвращайся на Олимп, Клио. Перестань так много якшаться со своими обожаемыми смертными и вспомни о сестрах. О тех, кто любит тебя. Мы ведь семья.

Желание согласиться настигает меня подобно жестокому удару хлыстом. Я снова чувствую себя юной и неопытной, нуждающейся в обществе сестер. Мне вспоминаются все моменты, когда я была счастлива с ними. Они крутятся вокруг меня, словно я села на карусель, а из кусочков теплых событий состоит окружающий мир. А потом на вселенную опускается тьма. Она извращает эти воспоминания, заставляет видеть скрытые смыслы, коварство за улыбками, злость за смехом, ненависть за касаниями.

Мне так больно, что хочется кричать. Хочется повернуть время вспять. Чтобы все стало как прежде. Чтобы мы вновь были дружны, чтобы в их обществе я чувствовала себя спокойно. Чтобы мы снова стали сестрами.

Но это невозможно. Кому, как не мне, знать, что история никогда не дает вернуться в прошлое. Это та река, направление которой не изменить никому. Ни богу, ни человеку.

– Мы были семьей, Каллиопа, – слова горчат на языке, но мой голос крепок. – Теперь мы не больше чем конкурентки.