Как ни странно, этот финальный бросок, от которого трудно было ожидать чего-то особенного, превзошел все их предыдущие дорожные приключения. Зацепин намеренно выпросил в кассе два нижних места в купейном вагоне, да еще сунул зеленую двадцатку проводнику, чтобы тот к ним никого не подселял, и восемь дней пути они ехали в своем купе как короли, лишь однажды переночевав с парой других пассажиров.

В дорогу захватили пару книг, целую кучу газет и журналов и дисков для плеера, дабы было чем справиться с дорожной скукой. Да ничего из их предусмотрительности не вышло! И часа не прошло после отправления состава, как все купейные двери распахнулись и по вагону началось Великое броуновское движение. Чинные разговоры в коридоре быстро сменились купейным гостеванием, где на столики были извлечены икорно-коньячные припасы, и пошло-поехало. Удивительно, но никто совершенно не стремился напиться — у всех преобладало простое дорожное любопытство друг к другу и желание самому выглядеть максимально прилично. И скоро уже весь вагон превратился в одну большую тусовку, где звучали потрясающие исповеди и откровенное хвастливое вранье, политические споры и зэковские страшилки, анекдоты на любой вкус и стремление к полезным деловым связям. А уже на вторые сутки стали возникать самые настоящие дорожные романы.

Не устояли против сего поветрия и наши майор со студентом. Петра почти сразу накрепко облюбовала попутчица до Екатеринбурга, а Алекса сердечные страсти нашли только на третий день, зато уж до самой Москвы. В соседнем вагоне обнаружилось целое купе московских медичек-старшекурсниц, которым весьма досаждали дембеля и рыбаки из плацкартных вагонов.

— Вот кто будет нашим рыцарем-защитником, — указала на Копылова старшая из медичек — рыжеволосая Клава. — Будешь или нет?

— Запросто, — легкомысленно согласился Алекс и немедленно был втащен в девичье купе, из которого ему в течение трех последующих суток разрешалось выбираться лишь в туалет.

— Ты как тут? — спросил майор, с трудом отыскав Алекса среди ночи в чужом вагоне.

— Ему очень хорошо! — хором заверили его четыре радостных девичьих голоса.

— А Боливар выдержит четверых?

— Боливар выдержит! — захохотали в ответ раздухарившиеся девицы.

— Каждых три часа буду приходить и проверять.

— Да хоть каждые четыре часа! — И новый взрыв восторга.

Поначалу в их веселом купе все было чинно-законно, но ободранные о челюсти непрошеных гостей кулаки и три бутылки ликера под конфетку сделали свое дело, и Алекс, как переходящий кубок, стал перемещаться с койки на койку. От его гусарских услуг отказалась только самая старшая, Клава, сказав:

— Мне любовь нужна со всеми удобствами. Я его в Москве к себе насовсем заберу.

Функции защитника Копылову тоже пришлось выполнять не раз и не два, пока капли крови на внешней стороне двери их купе не стали сигнализировать бродячим львам из плацкартных угодий, что тамошний владелец прайда слишком силен и львиц никому не уступит. После третьих подобным образом проведенных суток уже и совсем казалось, что ничего более нормального, чем такое совместное купейное путешествие, и быть не может.

Особое веселье пошло, когда стали кончаться деньги. Сначала у Петра, потом и у его подопечного. Пришлось срочно продавать тут же, в поезде, двое часов и мобильник майора. Последний же день горе-кавалеров кормили уже сами медички, самоотверженности их не было предела.

И все это происходило под непрерывный стук колес. За неделю пути Копылов не меньше трех раз услышал апокрифическую легенду о японском дипломате, который поехал в 1904 году по Транссибу в Петербург объявлять России войну и по дороге сошел с ума от ужаса перед тем, с каким монстром собирается воевать его страна. Некое подобное сумасшествие испытал за семь дней и Алекс. Ведь невозможно все внимание уделять только женщинам, и, глядя в окно на эти бесконечные тысячи и тысячи километров, он тоже проникся ощущением всей этой необъятной географической беспредельности. Какой Сталин? Какой, к черту, Гитлер? Или шалун Горбачев? Какая там Америка? Разве может кто-нибудь из них хоть чуть-чуть поколебать эту земную толщу, нанести ей малейший вред? Так вот что имела в виду мама, когда говорила, что учи русский — и шестая часть планеты будет у твоих ног! Выходит, правильно говорила. И еще она что-то упоминала про гулливеров и лилипутов. Ай да мама, уже тогда знала, чем его можно купить! А Зацепин лишь просто завершил то, что должна была сделать она.

Остаток пути Алекс все ждал, когда куратор напомнит ему его речи о продаже Сибири. Вместо этого в последний день поездки, который пришелся на день рождения Копылова, Зацепин вручил своему воспитаннику подарок: ключи от своего нового «опеля» и доверенность на право пользоваться им в его отсутствие.

— Вы специально все это так подгадали? — спросил Алекс с пристрастием у майора, разглядывая эту еще в Москве заготовленную доверенность.

— Что именно подгадал?

— Родители хотели вывезти меня в восемнадцать лет в море и все там мне рассказать, а вы повезли меня по стране, чтобы я из лилипута превратился в Гулливера.

— Вообще-то мне нет никакого дела до твоего гулливерства, — бесцеремонно заметил Петр. — Мне просто захотелось самому попрощаться со страной, только и всего. А ты тут так, за компанию, чтобы мне скучно не было.

А ведь он по-своему тоже великий человек, вдруг понял Копылов, и эта мысль как-то по-новому согрела его. Ужасно захотелось взять и пожать куратору руку, и только усилием воли Алекс удержался от этого проявления чувств.