Пустырь на Арзамасской представлял собой заброшенную в начале девяностых строительную площадку с многочисленными сваями, бетонными блоками и перекрытиями, поросшими кустарником и бурьяном. Вокруг бесконечные ряды железных гаражей, какие-то непонятные огороды, глухой забор железнодорожной базы — словом, идеальное место для бандитских разборок.

Только когда они кое-как въехали на край пустыря, Смыга понял, какого дурака свалял, — окружающий бурьян служил отменным укрытием для любого стрелка.

— Да с хорошей оптикой нас здесь перещелкать плевое дело, — вторил его невеселым мыслям Грибаев.

Конечно, вряд ли этот студент мог где-то за полтора часа достать снайперскую винтовку. Но вылезать из машины как-то не хотелось.

У Смыги пистолет лежал на коленях, Грибаев своего «макарова» предпочитал держать в руке. Юля связанная и с заклеенным ртом сидела вместе с Грибаевым на заднем сиденье и тоже, как и элисовцы, испуганно озиралась по сторонам.

То, что его старые знакомцы не спешат покидать свое авто, убедительней всего подсказывало наблюдавшему за ними в бинокль Копылову, что их всего двое. На всякий случай он еще раз оглядел в бинокль окраины пустыря. Где-то прыгали на съестных отбросах вороны, в другом месте прокрадывалась по своим делам кошка, в третьей стороне шныряли воробьи — все указывало, что рядом с ними спрятавшихся людей нет.

Но, сидя в машине, элисовцы были для него недосягаемы, поэтому приходилось терпеливо ждать. Алекс пожалел, что оставил в Питере мобильник, сейчас бы он заставил этих топтунов выбраться наружу.

В половине четвертого Костя выразительно посмотрел на Грибаева. Как начальник группы он мог приказать подчиненному выйти из машины, но сделать так значило признаться в собственном малодушии: сам согласился на такие условия, сам и рискуй тогда.

— Ладно, пошел я с подругой на середину пустыря. — Смыга вышел из машины и помог выбраться на свободу Юле.

Через полсотни шагов он остановился у одной из бетонных свай, прислонился к ней спиной, а впереди себя, как заслон, поставил Юлю. Увы, свая доходила сыщику только до середины спины, но все равно так было как-то спокойнее. Алекс, однако, по-прежнему не появлялся. Костя глянул в сторону машины, думая позвать напарника, — ведь ясно, что этот паршивец хочет видеть их обоих вместе.

Грибаев понял его взгляд, тоже вылез из машины и подошел к ним. Обезопасил себя по-другому: подобрал кусок доски, положил на бетонное перекрытие и уселся на него, наполовину сократив себя как мишень. Смыга позавидовал его сообразительности — тоже надо было сесть подле сваи, тогда бы он вообще был бы в безопасности. Свои пистолеты оба опера теперь держали в карманах курток.

— А наш ковбой действительно выбрал лобное место, — похвалил Грибаев, дабы хоть чуть-чуть разрядить обстановку. — Помнишь, как в «Хорошем, плохом, злом» они втроем мочили друг друга?

— Ты у нас, конечно, плохой, — сердито усмехнулся Смыга.

— А ты злой. Значит, ждем хорошего.

Все их перемещения Алекс скрупулезно отщелкивал на свой «никон».

— А может, он просто выманил нас сюда, чтобы забрать в квартире свои документы и шмотье? — предположил вдруг Грибаев.

А ведь верно! У Кости от изумления и досады едва не отвалилась нижняя челюсть.

— Ты раньше сказать не мог?

— А зачем? Его документики я с собой прихватил. — Грибаев самодовольно похлопал себя по карману куртки.

Смыга готов был убить его за эту предусмотрительность. На часах между тем было почти четыре.

И тут они увидели некое скрюченное очкастое чмо на велосипеде-внедорожнике. Чмо катило по тропинке, которая проходила чуть в стороне от центра пустыря. На голове красная с белым бейсболка, на плечах желто-голубая, еще более попугаистая ветровка. Да еще на груди какой-то коричневый ком — то была повешенная на шею сумка-чемоданчик. Алекс все рассчитал верно — яркий нелепый вид и вжатая в плечи голова с очками сделали его совершенно неузнаваемым. Даже Юля следила за ним как за неким неодушевленным предметом. А объезд элисовцев с правого бока не давал им возможности заметить «беретту» в правом кулаке Копылова, прижатом к рулю.

Костя и Грибаев уже успели поверить, что их клиент сейчас вламывается в квартиру Юли, и чуть расслабленно следили за неспешными перемещениями чудика-велосипедиста. Они встрепенулись, только когда велосипедист свернул с тропинки и, увеличив до предела скорость, помчался прямо на них.

Элисовцы начали стрелять на секунду позже, чем Алекс, поэтому на его пять выстрелов, произведенных почти в упор, успели ответить лишь тремя. Присутствие впереди Юли мешало Смыге выстрелить, и в последний момент он оттолкнул девушку в сторону, что спасло ей жизнь: управляя скачущим на неровностях велосипедом одной рукой, Алекс вряд ли сумел бы попасть в Костю, не задев подругу.

Чтобы избежать столкновения, Смыга и сам метнулся в сторону, и в то же мгновение девяносто килограммов железа и телесной массы со всей дури врезались в него. Грибаев был мертв. Смыга лежал в одной стороне, Алекс в другой. Оба были ранены, но не замечали этого, отыскивая глазами выпавшее оружие. Костя первым пополз к своему пистолету. Алекс, не обнаружив рядом «беретты», на четвереньках бросился ему наперерез. И когда Смыга уже почти коснулся ручки «макарова», Копылов всадил ему в шею свое «нечестное холодное оружие» — карандаш.

Рядом послышалось какое-то движение. Алекс схватил пистолет Смыги и направил его на источник шума. От выстрела по сидевшей на земле Юле удержался едва-едва. Вспомнив, оглянулся на Грибаева — тот, завалившись на бок, не подавал признаков жизни, успокаивались и конвульсии Смыги.

Поднявшись на ноги, Алекс сорвал с лица Юли скотч и только тогда ощутил в своем теле какие-то изменения.

— Саша! Живой! — всхлипнула-заревела Юля.

— А что мне сделается. — Он стал сдирать с помощью зубов скотч с ее запястьев. — Видишь, каково иметь со мной дело? Ну приди в себя! Все кончилось.

— Ты ранен? — Она увидела кровь на его кисти руки.

— Есть немножко, — Алекс удивленно посмотрел на сбитые при падения костяшки пальцев. Но болела не рука, болело в боку.

— Ты их… убил? — Юля испуганно смотрела на неподвижные фигуры элисовцев. — Надо вызвать скорую.

— Надо, — согласился он. Снял с шеи свою сумку и быстро, как будто всю жизнь этим занимался, стал собирать в нее трофеи: пистолеты и все, что было у Смыги с Грибаевым в карманах: мобильники, портмоне, документы, ключи, визитки, даже расчески и носовые платки — мол, потом разберемся.

— Они меня били. А я про тебя ничего не знаю. Три дня не выпускали, — спешила она рассказать.

— Все, все, потом, — торопил он ее. Пустырь был по-прежнему безлюден, но выстрелы слишком долго без внимания не могли остаться.

Они прошли к «Ладе». Смыга оставил ключи в замке зажигания. Алекс уверенно включил мотор, и они поехали прочь. Его бодрости хватило минут на пятнадцать, а потом перед глазами пошли желтые круги. Заехав в какой-то двор из панельных пятиэтажек, Копылов остановил машину и попросил:

— Посмотри, там, в аптечке, должен быть бинт.

Бинта оказалось совсем мало. Закрепив его скотчем на обильно кровоточившей в боку ране, они кое-как доехали до ближайшей станции метро. Машину бросили, бейсбольная кепка и очки тоже отправились в мусорный бак. От попугаистой ветровки Алекс избавляться не стал — в ней оказалось всего одно пулевое отверстие, а в его собственной куртке дырок получилось не меньше четырех. Вместе с фотоаппаратом и биноклем она была комом засунута в сумку-чемоданчик, висевшую на груди, и послужила неплохим бронежилетом, приняв на себя все пули элисовцев. Лишь одна из пуль пробила эту защиту, чтобы застрять у него в правом боку.

Поначалу боль от раны была малозаметной, но поездка в метро до «Комсомольской» сильно разбередила ее, и Копылов почувствовал себя заметно хуже. Еще больше, чем рана, ему досаждала сама Юля. Говорила и говорила, повторяя по десятому кругу одно и то же:

— Что же теперь будет?.. Они преступники, они меня взяли как заложницу… Это была всего лишь твоя самозащита… Тебе за это ничего не будет… Не должно быть… Или, может, тут что-то другое… Так скажи, не скрывай…

Он уже почти жалел о содеянном. Где вы, гиперсдержанные американки, скажут ковбою-спасителю одно остроумное слово и замолчат до самых титров! А тут целое словесное цунами. «Впредь буду спасать только глухонемых подруг», — мысленно наказывал себе Алекс.

При выходе из метро он сделал слабую попытку отделаться от нее.

— Нам сейчас надо разойтись в разные стороны. Так будет лучше.

— Сначала ты три недели не появляешься, а потом хочешь просто так уйти. Я с тобой. И даже не говори.

— У меня билет на поезд. Мне надо уехать.

— Покажи билет, — не поверила она. — У тебя нет никакого билета.

Пришлось показать, как бы случайно закрыв пальцем свою новую фамилию. Хорошо, что до отхода поезда оставалось всего полтора часа. Но и это время Юля наполнила бесконечными расспросами:

— Что ты делаешь там, в Петербурге?.. Где живешь?.. В институт думаешь возвращаться?..

Приходилось прямо на ходу выкручиваться.

— Конечно, вернусь. Чуть-чуть до диплома осталось… В Питере у меня дальняя родня оказалась. Там и отсиживаюсь пока.

— Что значит отсиживаешься?.. А из-за чего-то все? Ты можешь толком объяснить?

— Я большие деньги в карты проиграл.

— Ты?! — крайне изумилась она. — А они мне ничего об этом не говорили. Нет, не может быть! Ты мне никогда не говорил, что в карты играешь. Нет, только не это! Я бы почувствовала.

— Просто у меня алгоритм такой: два года держусь, а потом меня срывает и несет по-черному.

И она в конце концов поверила, потому что его выстрелы могла объяснить только самая бредовая причина. Потом вспомнила про велосипед и пистолет.

— Как ты это придумал?

— В одном старом фильме видел, — соврал он.

— А где пистолет достал?

— Купил для самообороны. Видишь — пригодился.

Не забыла она и себя.

— А мне что говорить? Все как есть рассказывать, если спросят?

— Скажешь, что приболела и сидела дома. Никто особо спрашивать не должен. Я сделаю так, чтобы от тебя отстали. Обещаю. Ну, если тебя официально вызовут в милицию, тогда рассказывай все как есть.

— Я в августе лечу с родителями на Канары. Давай и ты с нами. С твоим испанским там самое то. Если нет денег, я тебе одолжу.

— В другой раз обязательно.

Наконец наступила минута прощания. Юля прошла с ним прямо на перрон.

— Пообещай мне, что решишь до сентября свои проблемы, — попросила она напоследок.

— Конечно. У меня просто нет другого выхода, — на голубом глазу заверил ее Алекс.

Если в Москву он ехал в купейном вагоне, то обратно ему достался вагон с сидячими местами. Все пассажиры вокруг как-то быстро угомонились и погрузились в сон. Тощий мужичок на соседнем сиденье у окна тоже спал, широко открыв рот и не производя при этом ни одного звука. На весь вагон, казалось, не спал лишь один Алекс: стерег свои пистолеты и прислушивался к собственному раненому телу.

Несмотря на принятые меры предосторожности, он почти не сомневался, что Стас непременно узнает об этой его московской вылазке. Будет даже несолидно, если не узнает. И что тогда?.. Неужели дадут законный ход расследованию? Разумеется, не дадут. Однако и без последствий это вряд ли останется. Да ладно, как будет, так будет. Конечно, этих двух великовозрастных топтунов можно было просто припугнуть, сделать из укрытия пару выстрелов и сказать, чтобы отпустили его Малышку. Но тогда насмарку пошла бы вся его затея с велосипедом и переодеванием. Поймав себя на этой мысли, он сделал неожиданный вывод, что застрелил двух здоровых мужиков в самом расцвете лет из-за того, что ему было жаль потраченных денег на велосипед и пеструю ветровку.

Некоторым оправданием служило то, что топтуны тоже несколько раз выстрелили. Как любили шутить у них в одиннадцатом «А»: чтобы жизнь тайных агентов была героической, их надо время от времени отстреливать. Да и собственная возможная смерть в молодом возрасте уже не представлялась столь нелепой, как раньше, ведь две с половиной чужих жизни (включая Николаева) он забрал, следовательно, заплатив за это своим бренным трупом, все равно останется в выигрыше. Мысль о возможном официальном наказании за содеянное тоже посетила его. Он прикинул, какое наказание за двойное преднамеренное убийство ожидало бы его в Штатах и какой детский срок может выпасть здесь, и чуть ли не в первый раз обрадовался тому, что находится не там, а здесь, в этой колючей и странно милосердной России.

Мимо по проходу шла проводница, стройная девица с миловидным детским личиком. Заметила неспящего пассажира и приостановилась.

— Вам плохо?

Алекс не сразу понял, что обращаются к нему. Ее голос словно проходил через ватную подушку.

— Да так, терпимо.

Легким ласковым движением она дотронулась до его лба:

— Да у вас жар! Может, в Бологое вызвать скорую?

— Не-не, — испугался он. — Лучше воды и какую-нибудь таблетку.

Она принесла ему аспирин и стакан воды.

Позже подходила еще раз, но он сделал вид, что заснул.