«…государство, в котором находится Ваша родина, наказано за радикальные тенденции, и это доставляет мне много горя. Я полагаю, что Французская революция тоже могла стереть границы между нашей реальностью и миром Старых Богов, но удалось это только большевикам».
Уланов видит горы. Они вздымаются над ним, величественные и чудовищные: кафедральный собор дикости, алтари для кровавых жертвоприношений, выступающие тревожными углами; они под ним — твердь, которой нельзя доверять. Они всюду. Холод проникает в кости, ломает волю, уговаривает лечь на каменное плато, стать частью пейзажа.
Частью этих невыносимо прекрасных гор.
Ветер исполняет симфонию абсолютного одиночества и сдувает белую пыль с алтарей. В научном журнале Уланов вычитал гипотезу: луна сформировалась в результате столкновения планет, куски мантии, выброшенные на орбиту и захваченные гравитацией, превратились в спутник травмированной прото-Земли.
Горы кажутся ему куском развалившейся реальности. Ничего уже не восстановить. Сама Вселенная лежит в руинах перед Улановым. И звезды в космической черноте распахнутого настежь неба — склеры и рты, что-то, что умеет только наблюдать и кричать от боли.
Наблюдать и кричать.
Бритвенный ветер касается щек Уланова и сдирает кожу с костей, обнажая мясо, которое тут же покрывается коркой льда.
И Уланов просыпается.
Между сном и явью пограничным столбом возвышается тень. В распахнутом окне извивается, как белый язык похотливого мертвеца, занавеска. Летний ветерок проникает в спальню, но ничто больше не согреет Уланова, его окоченевшие конечности, его нутро, его душу.
«Пора», — шепчет тень.
Уланов встает, умывается и чистит зубы. На кухне, залитой солнечным светом, поджидают два предмета, маленький и большой. Он не клал их на стол перед сном; с тех пор, как невеста бросила его (я умоляла тебя не ходить в горы, Дима, но ты сделал выбор), он живет один. Но наличие предметов, маленького и большого, не удивляют Уланова. Время удивления кончилось. Наступила эра поклонения.
Уланов надевает брюки, сорочку и легкий плащ. Кладет маленький предмет в карман, а большой — в портфель. Он обувается, чувствуя тень позади. Ее дыхание опаляет затылок зверским холодом. Тень шепчет, что Уланову выпала великая честь. Не каждый смертный годится для миссии, возложенной на его плечи.
Не каждый добирался до черных гор и слышал симфонию одиночества, царственную песнь увечий. Балет бритв на краю мироздания.
Уланов покидает квартиру.
Пик Страданий возник в восемнадцатом голу в центре пересечения четырех хребтов горной системы Памир — символично, что самой высокой точкой Советского Союза стал порожденный звездным раком природный объект. Восемь километров неконтролируемого ужаса — так охарактеризовал пик участник трех британских восхождений на Эверест Джордж Мэллори.
Первую попытку исследовать гору предприняли в двадцать восьмом году. Таджикско-Памирская экспедиция Академии наук СССР провела топографическую съемку; ей удалось запечатлеть сгустки белого света, блуждающие по леднику, и нечто вроде скопления черных шаров, скользящих и исполняющих хаотичный танец в ущелье.
В тридцать третьем отряд скалолазов и топографов под руководством управляющего делами Совнаркома СССР Янчевского Олега Яновича отправился в район «узла Нитона». В десяти километрах от пика Страданий отряд подвергся нападению сущностей, которых выжившие описывали как «длинных псов червоточин», а Янчевский упоминал гигантские, прошитые отверстиями зубы и сморщенные глаза.
Спустя два года экспедиция, состоящая из лучших советских скалолазов, штурмовала пик Страданий. В ходе длительного и очень сложного восхождения вершины достиг лишь заслуженный мастер спорта Евгений Абалаков. Он установил на пике метео-радиостанцию.
По неофициальным данным, не под запись, Евгений Михайлович говорил о богине, которая правит на высоте восьми тысяч километров среди кричащих звезд.
В тридцать пятом посол США Уильям Буллит устроил на Арбате светский прием. Особняк Второво открыл свои двери для пяти сотен гостей, среди которых были Булгарин, Буденный, Радек, Мейерхольд, Немирович-Данченко, альпинист Янчевский… Булгаков, вдохновившись посещением мероприятия, написал сцену сатанинского бала.
Публика съезжалась в Спасопесковский переулок в полночь. Колонный зал пах яствами и подванивал зверем: Буллит приказал установить здесь клетки и загоны с живыми козлами, овцами, медвежатами, петухами; дрессировщик Дуров привез тюленей. Из Хельсинки доставили тысячу тюльпанов, утиный паштет из Страсбурга; режиссер Таиров заведовал световым шоу, покрывая стены и потолок особняка призрачными изображениями извивающихся щупалец. Чешский джаз-бэнд сменял цыганский оркестр с голыми танцовщицами.
Елена Булгакова описывала, как мужчины во фраках вальсировали с горными козлами, а Тухачевский и балерина Большого театра Леля Лепешинская исполняли лезгинку, и как медвежонка, которого напоили шампанским, вырвало на мундир маршала Егорова.
После танцев обнаженные цыганки достали сабли. Тюлени были принесены в жертву рогатой богине. Буллит спросил, что ждет нас, и набрал полную горсть тюленьих кишок.
Кишки сказали: вы все погибнете.
В тридцать восьмом за участие в подготовке убийства членов Политбюро Янчевского Олега Яновича расстреляли. Всего было репрессировано шестнадцать альпинистов и ученых, исследовавших пик Страданий.
В сорок восьмом в московской квартире погиб, отравившись угарным газом из неисправной колонки, покоритель пика Евгений Абалаков. Накануне он передал брату многочисленные рисунки, изображающие черные скалы и рогатое существо, оседлавшее луну.
К шестьдесят восьмому году пик Страданий был покорен тридцать раз, и — за одним исключением — все прошло удачно. Никто не видел в поднебесье богинь, не сталкивался с собаками, не сходил с ума. Но попытка мастера спорта Лидии Тухватуллиной стать первой женщиной, взошедшей на пик, провалилась. Шестого июля восемьдесят шестого года во время радиосеанса с базовым лагерем Тухватуллина начала петь, используя неустановленный язык (это походило на молитву, — сказал альпинист С., — у меня волосы встали дыбом), после чего перестала выходить на связь. Ее труп обнаружили через неделю. Он лежал на плоском камне; кто-то вывернул Лидию Тухватуллину наизнанку, оголив в дьявольском бесстыдстве внутренние органы и обмотав кости ее же блестящей кожей (я видел обратную сторону Лидиного лица и скальпа, — говорил альпинист С. в московской психиатрической больнице № 3).
Тело Тухватуллиной по настоящее время находится на стене пика.
В шестьдесят восьмом золотым призером чемпионата СССР (альпинизм) стал Дмитрий Уланов, совершивший одиночное восхождение по юго-западной стене с ледника Забвения. Первое зимнее восхождение на пик Страданий. Суммарно, со спуском, Уланов затратил на прохождение стены девять дней.
Девять дней в аду.
— Дядя Дима!
Светловолосый мальчишка лет десяти присел на корточки, улыбаясь Уланову сквозь балясины подъездных перил. В руке он держит надгрызенное яблоко. Уланов забыл имя мальчугана, лишь смутно помнит, что тот живет этажом выше с симпатичными родителями и сестрами-двойняшками.
— Дядь-Дим, не хотите зайти в гости?
Уланов переводит взор влево. Тень того, кто хоронится за мусоропроводом, нетерпеливо выплясывает на штукатурке. Богиня научила Уланова смотреть сквозь стены. Бетон растворяется в вихре, и Уланов созерцает пересеченные сбросами гребни, угрюмые плато, окатыши, зернистые массы многолетнего снега и голубое пламя глетчерных льдов. Пик Страданий во всей душераздирающей красе.
— …Мама сварила кулеш. — Улыбка угасает. — Вы не заболели, дядь-Дим?
Скажи ему: все в порядке.
— Все в порядке, — говорит Уланов.
Попрощайся.
— До свидания.
— До свидания… — Мальчик хмурится встревоженно.
Иди.
Уланов сходит по ступенькам и покидает подъезд. Майское солнышко слепит. В стеклах проезжающего автобуса отражаются черные скалы, облепленные фирном. Уланов шагает по дорожке, сворачивает за угол.
— Дядь-Дим! — доносится до слуха. — Дядь-Дим!
Навязчивый ублюдок.
Чужие мысли мучными червями копошатся в голове. Уланов не сбавляет шаг.
Страх больше любви. Она так боялась, что он погибнет в горах, что его найдут, вывернутым наизнанку, или не найдут вовсе. Боялась до истерик, пощечин, криков наяву и во сне.
Она ушла. Он потерял ее имя среди осыпей.
Выше отметки семи тысяч метров над уровнем моря организм не восстанавливается. Смерть распускается внутри великолепным цветком и заполняет все. Смерть сильнее любви и даже страха.
Гипоксия. Одышка. Кислородный голод. Нестерпимая мигрень. Нарушенная координация. Реальность искажена и подвергнута сомнению. Черные мухи роятся перед глазами. Легкие не понимают, что происходит.
Ты стоишь над облаками, расплющенный не столько давлением, сколько экстатическим восторгом, смешанным с ужасом. Зрачки расширяются вместе с бронхами. Тебе надо шевелиться, раскочегарить горелку, растопить снег, согреть руки. Но ты стоишь, впитывая в себя энергию Страданий, пика, возникшего миллионы лет назад, в тысяча девятьсот восемнадцатом году.
Уланов выходит из автобуса и только сейчас обнаруживает, что карманы пусты. Маленькая вещь пропала. Пальцы проваливаются в дыру, ощупывая изнанку плаща.
Ее вывернули наизнанку.
Он начинает паниковать, но тень, следующая по пятам, шепчет, что…
— Все в порядке, — дублирует Уланов одними губами. Пульс выравнивается.
Она там, где должна быть. Как и все на свете. Порядок из хаоса. Система, зиждущаяся на безумии. Гармония ветра и камня.
Москвичи и гости столицы курсируют вдоль ограды Александровского сада. Уланов и две его тени сливаются с толпой.
А наверху ветер свирепеет. Он терзает брезентовый полог палатки, в которой примус, консервы и запаянные банки с бензином покрываются коркой льда. Ветер рвет штормовку, и не спасают ни костюм с начесом, ни армейский свитер.
Лидия Тухватуллина по-прежнему лежит на камне, ее внутренние органы пузырчаты и хрупки, ее кости — флейты, костный мозг — музыка. Труп, больше похожий на мемориал, произведение искусства или вотивный дар.
Ветер велит Уланову поцеловать этого ангела изо льда, костей и мороженой требухи.
Одна половина Красной площади полна интуристов, вторая — отгорожена и немноголюдна. Все выглядит буднично: очередь, тянущаяся к Мавзолею, зеваки у Лобного места, гид, вещающий потным экскурсантам об истории храма Василия Блаженного. В руках отпускных солдат тает пломбир, они провожают взглядом — и шуточками — статную брюнетку в очках типа «Бабетта идет на войну». Девочка с бантиками скачет по брусчатке вприсядку, словно жаба.
Они не видят, как в некрополе Кремлевской стены раззеваются дыры, за которыми — обрушение сераков, гребни морен, скалы, траверсы и наддувы.
Часы на Спасской башне бьют двенадцать. Дети спешат к Мавзолею. Развод караула.
В глубокой трещине под скальным гребешком приютился лагерь: три примитивных сарая из плиточного камня, оцинкованная кровля, потолок из фанеры, грубые стропила. В центральном сарае Уланов находит припасы — подарок от прошлых экспедиций. Он оставляет нетронутой еду. Вскрывает банку и тратит горючее, поливая им циновки.
Руки, изодранные до сухожилий, шарят по карманам. Чиркает спичка. Уланов стоит на плато, любуясь пламенем, пожирающим сараи. Огонь отражается в его зрачках. Высота — семь с половиной тысяч километров.
Он продолжает восхождение.
Когда он спустился с пика Страдания и шел через горную деревушку, местные прятались в хибары. В отличие от зевак на Красной площади, они знали, что альпинист нашел вверху.
Уланов хочет назад, туда, где ледяные карнизы, предательские желоба, крутые полки, отколы, «бараньи лбы», жилы натечного льда. Где из скал, тьмы и мрамора известняка вырос храм для рогатой.
Тень обещает забрать его на небо. Брусчатка проваливается, улетая из-под подошв в бездну под площадью.
Скалолаз из экспедиции Янчевского съел свои ступни. В его сумке было полно припасов, но он выбрал деликатес.
Уланов и тень двигаются от ГУМа к Лобному месту. Автомобили марки «Чайка» выезжают из Спасских ворот. Сотрудники КГБ и МООП присматривают за иностранцами.
Тень указывает на загорелого мужчину в клетчатой рубашке и парусиновых штанах. Мужчина стоит спиной к Уланову, любуется собором или принимает солнечные ванны. В основании шеи — впадинка, усеянная бисеринами пота.
Он медленно движется вверх, голодный, окровавленный и целеустремленный. Преодолевает метр за метром. Ненадежные зацепы, крутые контрфорсы, залитые льдом трещины этого адского бастиона. Кончаются крючья и кислород.
Он родился тридцать пять лет назад — отец пропадал в горах, почти не участвовал в воспитании ребенка. Уланову исполнилось пять, когда отца расстреляли на полигоне НКВД «Коммунарка». Мать дала маленькому Диме свою девичью фамилию: Уланов.
Янчевского Олега Яновича реабилитировали в пятьдесят четвертом. Он так и не покорил пик Страданий. Но богиня благоволит его сыну. Оберегает от лавин и ледовых обвалов, укутывает снегом, кормит безвкусным, жестким мясом Лидии Тухватуллиной.
Уланов шагает к ничего не подозревающему мужчине. По бледному лицу течет пот, рубцы зудят под одеждой там, где богиня касалась его, вызывая трупное окоченение, убивая и вновь воскресшая. Взгляд прикован к впадинке под коротко стриженным затылком.
Уланов вынимает из портфеля предмет, заканчивающийся острым клювом.
В параллельной вселенной он штурмует пик Страданий, вколачивая во мрак ледоруб, проходя веревку за веревкой. Над кварцевыми поясами возникают фантомные оленьи рога, сотканные из света: пучки и вилки электрических разрядов. Ночью порыв ветра вырвал крепежи и смел палатку в километровую пропасть. На восьмитысячной высоте спички отказываются гореть.
Уланов перебирается через трещину, через разрушенные скалы, осыпи, гребни, сражается со стихией. На пологом склоне ветер сбивает с ног. Он падает, но начинает ползти, цепляясь скрюченными пальцами за камни.
Вершина близко.
«Давай», — велит тень.
Уланов подходит к незнакомому мужчине и замахивается ледорубом.
Спустя два часа новостной диктор «Би-би-си» сообщает со ссылкой на Рейтер, что у Мавзолея психопат с ледорубом атаковал прохожих; три человека мертвы, четверо получили ранения разной степени тяжести.
«Волга» примчала на Лобное место со стороны Москворецкого моста. Милиция и парни из оперотряда уже уложили безумца лицом в брусчатку. Вокруг течет кровь, красная, как знамя в финале «Броненосца “Потемкина”». Мертвецы распластались на мостовой.
Стонут раненые. Женщины визжат. Сотрудники в штатском отбирают камеры у туристов, пытающихся фотографировать, и жмут толпу к Кремлю.
Мелькает корочка. Милиционеры отступают, безумца в наручниках — солидно избитого при задержании (мало, мало! — кричит растрепанная пенсионерка) — засовывают на заднее сиденье. Машина рвет через Куйбышево, пропускает Лубянку и выруливает на Пушкинскую.
Нанося удары, Уланов повторял одно и то же слово.
Ксаотис.
Аркаша дежурит у окна, поджидая дядю Диму.
— Да придет твой альпинист, никуда не денется, — ворчит мама, когда он отказывается от обеда, даже от излюбленного какао-порошка «Золотой ярлык». — Вечером к нему заскочишь.
— Я просто не голоден, — говорит Аркаша, и это правда. С тех пор как он подобрал вещь, оброненную соседом, аппетит начисто пропал.
На подоконнике перед Аркашей лежит тетрадь. К разлинованным страницам приклеены вырезки из журналов, фотографии покорителей вершин: Мориса Эрцога, Тенцинга Норгея, Эдмунда Хиллари. И фото улыбающегося дяди Димы, героя с пятого этажа, там тоже есть. Дядя Дима пускает Аркашу к себе домой посмотреть на цветном телевизоре мультики или венгерский многосерийный фильм про капитана Тенкеша и угощает чаем с краковской колбасой. Они часто говорят об экспедициях.
Уже полгода Аркаша одержим горами. Он заносит в тетрадь данные, записывает магические слова: Джомолунгма, Чогори, Лхоцзе, Канченджанга, Аннапурна, Манаслу. Названия — словно имена Старых Богов.
Аркаша обязательно побывает в горах, покорит не одну. Пик Победы, пик Ленина, пик Страданий…
Аркаша воровато озирается и достает из кармана предмет, который ему нужно вернуть дяде Диме. Это статуэтка двадцати сантиметров высотой, прохладный, очень гладкий камень, серый, в крапинках. Касаться его так приятно, от этого мурашки бегут по спине, поджимаются яички и твердеет в трусах. Пока мальчик водит пальцем по совершенным формам, голову наполняют дивные образы.
В руках Аркаши — примитивная кукла. Вместо ног — юбка в пол, вместо рук — шарики, как у неваляшки Котовского завода пластмасс. Выше юбки — тонкая талия, округлости грудей. У нее нет лица, а голову венчают странные зазубренные рога.
Ксаотис. Это имя встречается в поэтическом сборнике «Азатот и прочие ужасы», вышедшем из-под пера печально известного Эдварда Дерби. И в «Людях монолита» морфиниста Джастина Джеффри. Обе книги, переведенные на русский язык Борисом Слуцким, распространялись в самиздате и, говорят, вызывали у читателей галлюцинации.
В психиатрической клинике в городе Тула Борис Абрамович Слуцкий видит звезды, подобные бубонам и гнойным язвам.
Звезды кричат.
Пальцы Аркаши скользят по выпуклостям каменной груди, лицу без черт, рогам.
Под окном останавливаются две «Волги» и синий «пазик» с мигалкой. Милиционеры, сотрудники государственной безопасности и понятые спешат в подъезд. Математик с первого этажа при виде них украдкой рисует знак Дагона.
В процессе обыска в квартире Уланова изъяты записные книжки, магнитофонные ленты, Окуджава, Булгаков, Джастин Джеффри.
Ксаотис. В пятидесятом отделении милиции на Пушкинской, так называемом полтиннике, следователь УООП и люди в штатском допрашивают Уланова. Чистые листы бумаги лежат на столе. Свет ламп озаряет помещение без окон и бледное лицо альпиниста. Капитан выходит в коридор, чтобы связаться с психиатрами из Института Сербского.
— Что значит слово, которое вы повторяли?
— Это ее имя.
— Чье?
Уланов поднимает глаза к потолку.
— Богини.
— Она приказала вам напасть на прохожих?
Тень урчит в углу за спинами сотрудников ГБ.
— Она хочет, чтоб о ней услышали, — произносит Уланов. — Чтоб о ней говорили. Чтоб кровавая весть разнеслась по планете.
Капитан, возвратившийся в помещение без окон, окидывает альпиниста хмурым взглядом. Он повидал немало психов, фанатиков Сдвига, охотящихся за тайными знаниями. На этом месте сидел архитектор, расчленивший жену: толстую кишку он зажарил с луком, желудок и нутряной жир употребил с гречневой кашей. Архитектор назвал это «праздником забоя свиньи» и кричал про «поваренную книгу Альхазреда».
Капитан — битый калач, но Уланов стоит особняком в пестром ряду безумцев. Капитану кажется, что арестованный светится изнутри. Это пламя мистического экстаза наполняет зрачки Уланова.
«Волги» и милицейский «пазик» покидают двор обыкновенной девятиэтажки. Аркаша прижимает статуэтку к груди. За стеной дремлют его годовалые сестры.
— Может, сделать тебе тюрю? — предлагает мама, заглядывая в комнату.
Вымочи в молоке маленьких уродин.
Аркаша качает головой.
— От тюри отказался, — шепчет мама идущему по коридору отцу.
— Оставь его, пусть отдыхает. Спокойной ночи, чемпион.
Аркаша поднимает свободную руку и, не поворачиваясь к родителям, шевелит пальцами. Папа прикрывает дверь. На кухне из печного поддувала вылезает тень.
— Чего ты лыбишься? — интересуется капитан.
— Я кое-что нашел на пике Страданий. Там, где камни перетерты в труху и длинные собаки червоточин едят лед.
— Что ты нашел?
— Игрушечку.
— Где она?
Уланов смотрит вверх. Потолок растворяется. Над помещением для допросов — звезды, бальзамированные в патоке тьмы. И богиня, правящая среди звезд и комет.
Аркаша слепо таращится в окно, гладя статуэтку, как котенка. Тень скользит по квартире, не замеченная родителями, замирает у детской кроватки, алчно рассматривает двойняшек.
Кровавую весть можно нести разными способами. Тень движется в спальню и встает за спиной Аркаши.
Уланов улыбается богине. Ее колоссальная фигура нависает над пятидесятым отделением милиции. Вместо рук из плеч Ксаотис растут багровые клубни, которые пузырятся и постоянно меняют форму. Голову богини венчают рога, похожие на мандибулы жука-оленя. У нее нет глаз, но она наблюдает за Улановым. Звезды кричат, проваливаясь внутрь себя и оставляя раны в черном куполе небес.
Тень кладет невесомую ладонь на макушку Аркаши.
— Ксаотис, — произносит он.
— Ксаотис, — говорит Уланов, и кровь начинает хлестать из его глаз, пока глазные яблоки сморщиваются, утопая в дырах, заставляя следователя отпрянуть.
Среди разрушенных скал на вершине пика Страданий длинные псы червоточин лижут камни и воют, приветствуя рогатую мать.