Посвящается памяти Владислава Женевского
«В шумных пражских кафе, на цветущем холме Петршин, у вод Влтавы я снова и снова думаю о Советской России, наводненной чудовищами; в эмигрантских снах свет и тьма моей Родины, бесконечный свет и бесконечная тьма».
Яну хотелось развернуться и мчать без оглядки, но он продолжал идти в полутьму. Подошвы шуршали о шестигранную плитку. Все это напоминало дурной сон, приснившийся человеку с горячкой.
Он уже был здесь. Эта сырость уже обволакивала его, доставая до костей. Трещины на штукатурке уже складывались в грозные лица, смотрящие исподлобья. Не было ничего удивительного в том, что, так долго петляя закоулками, он случайно повторил маршрут, но абсурдная мысль засела занозой: проходной двор старше самого здания. Он существовал, когда первые люди пришли в этот край, облюбовав пещеры на левом берегу Влтавы.
Следом пришла другая мысль, еще абсурднее.
«Я заблудился».
Но как можно заблудиться в прямом коридоре, пронзающем дом? Ян утер рукавом вспотевший лоб. Туннель двоился в глазах. Из отдушин струился запах жареной картошки, заставляющий задаться вопросом: «Когда в последний раз я ел?»
Ян покосился вбок и увидел, как свежая трещина прорезает штукатурку, осыпаясь порошком и плавно загибаясь, чтобы принять подобие улыбающегося рта. Это само безумие приветствовало путника ухмылкой. Ян не выдержал и побежал.
Фотоаппарат бил его в грудь, ремешок натирал шею. Ян выпростал руку и толкнул ворота в конце туннеля.
«Они будут заперты, и эти, и те, через которые я пришел сюда…»
Ворота отворились, выпуская запыхавшегося Яна к рынку. Он уперся ладонью во внутренний свод глубокой арки. Пешеходы, мотороллеры, стайка пионеров, голос диктора из окна придали сил. Ян обернулся.
В конце коридора, где брезжил свет, дежурила темная фигура. Ее контуры зыбко подрагивали, и все, что мог различить Ян, — неправдоподобно длинный нос или, вернее, шип, торчащий посреди расплывчатого лица, словно вся ложь Старого Города материализовалась в зловещем Пиноккио, наблюдающем из туннеля.
Ян поднял камеру, сделал снимок и заковылял вдоль торговых рядов, обещая себе никогда больше не возвращаться сюда, десятой дорогой обходить центр столицы.
Он не сдержал обещание. Увы, нет.
Жизнь двадцатитрехлетнего Яна Мика изменилась на излете лета, жарким полуднем, когда город изнывал от жары и, казалось, даже каменные ангелы, апостолы, большевики умоляют небо о дожде.
Подумать только: не прошло и месяца с тех пор, как Ян явился на Карлову площадь, имея в кармане джинсовой куртки пару дырок и колоду игральных карт. Внимательно изучали прохожих скрытые камеры, притворяющиеся деталями противопожарной системы. Голуби ворковали на карнизе дома чернокнижника Фауста и на крытых черепицей барочных воротах костельного сада. Если бы напружиненный Ян завидел милицейскую машину, кинулся бы в дом Фауста, через его подъезд — в больничный двор, а оттуда — в безопасное место, и чхать на деньги. Милиция не погладит по голове, обнаружив самодельную колоду. Пиковый туз и особенно семерка бубен тянули на порнографию, хотя, по мнению Яна, это была художественная эротика. Просто Магда, принимающая соблазнительные позы на тридцати шести картонках, порой перебарщивала с откровенностью.
Магда была ковбойшей, монашкой, школьной учительницей, гувернанткой, но не девушкой Яна. На фотосессии приходила со своим женихом, а в свободное от демонстрации налитых сисек время трудилась в Мотокове: импорт и экспорт изделий легкой промышленности.
«Она у меня артистка», — нахваливал жених.
Артистизм Магды мог принести барыш, который они поделят, а мог обеспечить проблемы. И поди объясни, что ты — молодое дарование, а не порнограф, и что на стипендию не пошикуешь. А старомодные родители? Они скорее приняли бы вступление сына в лоно церкви Азатота, чем то, что их кровиночка фотографирует голых баб и наживается на иностранцах… и, хуже того, весной передал негативы за железный занавес. Не шаловливое ню. Вещи гораздо серьезнее.
«Где же он?»
С интеллигентным эротоманом из дружественной Венгрии Ян пересекся на выставке приятеля-абстракциониста. Календарик — Магда в костюме медсестры — венгру понравился, он заказал и карты.
Клиент опаздывал. Ян решил сменить дислокацию, сошел с тротуара.
— Да чтоб вас! — Реплика адресовалась водителю белой «шкоды», резко затормозившей на пешеходном переходе: десять сантиметров — и колесо бы расплющило Яну стопу. Дверцы распахнулись, высокий, худой мужчина выскользнул из автомобиля, как чертик из табакерки. Темные стекла очков отразили, раздвоив, вытянувшееся лицо Яна.
— П-поехали, — сказал незнакомец.
Случайные свидетели оборачивались, перешептываясь, представляя себя на месте Яна и ежась от таких мыслей. Они знали, и Ян знал. Худому не нужно было доставать корочку. Худой сам был ходячей корочкой. При галстуке и в белом плаще-дедеронке. Три обрамленных огнем буквы — StB1 — полыхнули в черепушке и сломили Яну волю. Он не понял, как оказался на заднем сиденье, за коротко остриженным затылком водителя. Эстэбак в темных очках сел рядышком, дверцы хлопнули, и автомобиль, нарушая правила, рванул на Водичкову.
— Куда вы меня везете?
— На ф-фотовыставку. Вы же ф-фотограф?
Фотограф… В груди Яна лопнула какая-то струна, и он весь обмяк. Мама хотела, чтобы он стал инженером.
Эстэбак больше не разговаривал с ним. «Шкода» летела по плавящемуся от зноя городу. Старший папин брат, участник пражского восстания, при Готвальде отбывал срок в военной тюрьме на Капуцинской, в народе прозванной Домиком. Там заключенных унижения ради заставляли носить старые немецкие мундиры. В конуре три на два с половиной метра дядя Мартин сошел с ума и умер через год после освобождения: от безумия, страха или туберкулеза костей.
Но Готвальд тоже умер. На похоронах Сталина главам социалистических республик и важным гостям поднесли фуражку генералиссимуса. Чжоу Эньлай, Матьяш Ракоши, Болеслав Берут, Вылко Червенков, Георге Георгиу-Деж, Пальмиро Тольятти, Вальтер Ульбрихт, Долорес Ибаррури, Урхо Кеккокен и другие по очереди доставали из фуражки дары. Готвальду попался волчий зуб. Остальные присутствующие расчленили пролетарского президента на части и пировали им у гроба отца народов под драпированными черным крепом люстрами и шестнадцатью алыми полотнищами, под музыку Чайковского. Три дня и три ночи длился поминальный обед. Бедолага Готвальд не воскрес, в отличие от Сталина. И тюрьму на Капуцинской закрыли. Вдруг Яну дадут от силы пяток?
На Губернской автомобиль въехал во двор, образованный несколькими зданиями в стиле классицизма. Ян вылез из салона, с ужасом взирая на ветхий фасад. В процессе пристрастных допросов неуклюжие чехи частенько выпадали из окон. И смерть Готвальда ничего не изменила.
— Я не виноват, — сказал Ян.
В его голове навязчиво крутились кадры с похорон Иосифа Виссарионовича, словно сейчас это имело хоть малейшее значение. Гроб в Колонном зале Дома профсоюзов, на высоком постаменте, испещренном каллиграфией из запретных книг. Маршальская звезда на атласе и звезда Альхазреда, вставленная в лоб безутешного Георгия Маленкова.
Яна конвоировали в подъезд, по лестнице с чересчур высокими ступеньками, на третий этаж. Конвоир отворил дверь квартиры.
— С-смотреть п-под ноги.
Легким толчком меж лопаток Яна отправили в путешествие по анфиладе пустых комнат. Тоскливо скрипел паркет. Его елочный рисунок вызывал головокружение. Ян скосил глаза, увидел письменный стол, за ним — настенный ковер с изображением улыбающегося Гагарина. Что-то транслировали три водруженных друг на друга телевизора. Рябь. Мельтешение головастиков на отмели. Ян уставился в пол.
Москвичи собирались у Дома профсоюзов под покровом темноты, под странными созвездиями и аномальными небесными явлениями. Многотысячные колонны двигались в свете прожекторов.
Пот заливал брови Яна. Узор паркета был физически невыносим. Ян снова покосился вбок, на еще один проплывающий стол с радиоприемником, усилителем, двумя телефонными аппаратами и настольной лампой. Почему-то лампа, ее свернутая «шея» испугали сильнее, чем если бы там лежали клещи или гаррота. Здесь все смахивало на пыточные инструменты. Несанкционированный взгляд влево — инфракрасный излучатель. Несанкционированный взгляд вправо — вешалка с сиротливой рубашкой в полоску.
«Я не выйду отсюда», — терзала мозг кухонной теркой мысль.
В десять часов пятнадцать минут обнаженные комсомолки сестринства Берии вынесли саркофаг вождя из Дома профсоюзов и установили на орудийном лафете, снабженном всеми копиями «Некрономикона», имеющимися в Советском Союзе, и экземпляром, подаренным ЦК Компартии Китая и лично Мао Цзэдуном. Буденный нес Маршальскую звезду. Маршалы Конев, Тимошенко и Малиновский несли нетленные мощи пионеров-героев. Маршалы Соколовский и Говоров несли осколки метеоритов. Маршалы Мерецков и Богданов несли черепа небесных созданий.
В ушах Яна гремел Траурный марш Шопена. Подплыл порог — рубикон, — Ян остановился, его аккуратно впихнули в наполненное ярким, мертвым светом помещение с занавешенным окном, парой стульев и картой на стене. Карта изображала клочок Нового Города. Стрелки исчеркали пунктиром улицы Микуланску, Спалену, Мартинску, а в квадратике Угольного рынка темнели пятнышки, до рвоты напоминающие засохшую кровь. Ян разглядел все это так хорошо, потому что не желал смотреть на человека, застывшего посреди комнаты.
— Добрый день, пан Мика. Для меня большая честь с вами познакомиться.
Ян отлип от карты — ее линии отпечатались на сетчатке и наложились на маленького, какого-то хрупкого, словно из стекла, мужчину в сером костюме. Мужчина улыбался приветливо, заложив за спину руки. Светло-зеленые, не излучающие угрозы глаза. Выбритые до голубизны щеки, зачесанные на раннюю лысину волосы и острый, с раздвоенным кончиком нос. Сейчас Ян обменял бы идеальное зрение на глоток свежего воздуха. В комнате пахло как в школьном классе. Мелом и грязными носками. И не обманывали Яна ни любезный тон коротышки, ни дружелюбная улыбка.
— З-здравствуйте. — Ян невольно передразнил заикающегося конвоира.
Забальзамированное тело генералиссимуса поместили рядом с гробом Ленина, а в ниши Мавзолея замуровали заживо лошадей и коров. В людском месиве на Трубной площади имели место акты каннибализма. Точное число жертв засекречено.
Коротышка убрал руки из-за спины. Ян автоматически подал ему вялую кисть, но мышцы парализовало. В правой руке сотрудник госбезопасности держал цветастую дубинку — свернутый в трубочку номер западногерманского журнала. А это значило, что Яну не отвертеться. Титьки Магды — ничто по сравнению с этим преступлением. Его изобьют, как дядю Мартина. Ему помогут выпасть с третьего этажа. Шлеп. Гуситы вышвыривали из окон ратуши членов городского совета. Если он не умрет сразу, его снова потащат в ужасную квартиру и будут выбрасывать вниз, покуда мозги не выплеснутся на асфальт.
— Разрешите представиться, — сказал коротышка. — Надпоручик Лукаш. Воды?
Язык Яна присох к небу.
— Принесите воду, — велел Лукаш, садясь на стул, мимикой приглашая последовать его примеру. Ян повиновался. Жесткая спинка не предназначалась для гуманоидов.
— Как дела? — спросил Лукаш.
— Хорошо.
— Ваша вода.
Ян принял у конвоира стакан. Стекло застучало о зубы, рубашка промокла. Допить Ян не смог. Под одобрительный взгляд офицера поставил стакан на пол.
Иосиф Сталин воскрес в пятьдесят шестом и правил страной еще шесть лет, пока поэт Евгений Евтушенко не провел на Красной площади сложнейший ритуал развенчания культа. Сгорев заживо, Евтушенко обратил Сталина в прах.
В прах спустя тринадцать лет обращался насмерть перепуганный фотограф Ян.
Надпоручик Лукаш, ни дать ни взять — дачник, расслабившийся в шезлонге, раскрыл журнал. И залюбовался черно-белыми снимками на развороте. Яну не нужно было на них смотреть. Проститутка, поправляющая чулок. Мужчина с озверевшим лицом, ослепленными пьяной яростью глазами и бутылочной розочкой в кулаке. Цыганенок, подкрадывающийся к сумке зазевавшейся матроны. И четвертое фото… Смертный приговор для автора: четвертое фото…
— Превосходно, — промолвил надпоручик. — Я и сам балуюсь фотографией. Но этот контраст… глубина кадра… чем пользуетесь?
— “Flexaret”…
— Ага! — радостно воскликнул надпоручик. Ян сжался. — Четвертый, верно?
— Пятый…
— Пятый… действительно… объективы “Belar” и “Anastigmat”. А затвор?
— “Prontor SVS”, — пробормотал Ян, думая: «Когда же меня начнут бить?»
— Они правда не знают о камере? — Надпоручик обвел пальцем силуэт цыганенка и, не дожидаясь ответа, причмокнул: — Нет, потрясающе. Подобраться так близко… так незаметно…
Незаметно… это то, что Ян умел. Слиться со школьной партой, чтобы не вызвали к доске учителя. Прошмыгнуть мимо забияк в подворотне. Сделать удачный кадр, не привлекая внимания.
Четвертое фото запечатлело мужчину в пальто с бобровым воротником и в фетровой шляпе. О, лучше бы Ян всю жизнь фотографировал шлюх! Пойманный врасплох на Велкопржеворской площади, мужчина смотрел в сторону французского посольства. Следил за кем-то, пока Ян следил за ним самим. Агент госбезопасности в компании с проституткой, воришкой и хмельным буяном. Эстэбак, бурчащий в микрофон что-то вроде: «Есенин, это Вознесенский. Ясень и Ольха идут в Монголию…»
— Я не шпион, — выпалил Ян.
— Конечно нет. Вы — человек искусства. Возможно, вы даже не знали, что совершаете преступление.
— Не знал!
— Я объяснял это начальству. Но мой коллега… — Палец ткнулся в четвертое фото. — Он в ярости… очутиться на страницах столь компрометирующего издания…
Ян упал бы Лукашу в ноги, но его пригвоздило к стулу. А затем Лукаш сказал:
— Я помогу вам.
— Поможете?
— Как фотолюбитель — фотомастеру. Но я прошу об одолжении.
До Яна дошло. Щелчок в голове принес парадоксальное облегчение. Его привели сюда не для того, чтобы арестовать. Его вербуют. Он должен будет стучать на друзей, фотографов и художников. А это значит, его выпустят. Он пойдет в ближайшую госпо́ду и выпьет пару бокалов пенного Праздроя. А после с чистой совестью он пойдет на Манесов мост и прыгнет во Влтаву. И страх растворится без остатка в прохладных водах реки.
— Что угодно, — сказал Ян.
Надпоручик перестал улыбаться.
— Что вы слышали о стрелке с Лиловой улицы?
«Стрелок? — Неожиданный вопрос прогнал прочь мысли о суициде. — Какое он или его друзья имеют отношение к тому психу?»
— Ну… — Ян напряг извилины. — В марте пациент, сбежавший из Богниц, открыл стрельбу в Старом Городе. Убил студентку и ранил нескольких случайных прохожих.
— Пятерых прохожих, — уточнил Лукаш. — Пенсионер умер в больнице. И это случилось в апреле.
— Он стрелял в милиционеров, — вспомнил Ян. — А потом…
— Бах, — сказал надпоручик. — Убил себя на Конвиктской. Оставил два трупа и слухи… Знаете о них?
— Простите…
— Альтернативные версии происшедшего. — Надпоручик выжидающе смотрел на Яна. Ян прочистил горло.
— Говорят, он не был пациентом Богниц.
— Тогда кем?
— Военным… из Москвы…
— Любопытно. — Лукаш почесал подбородок. — И весьма логично. Где бы безумец взял пистолет Токарева и пять обойм к нему? Он мог быть военным, да. Допустим, Владимиром Александровичем Воробьевым, старшиной Красной армии, согласно военному билету и временному пропуску, найденным в кармане стрелка… Это объяснило бы также, почему наше правительство пожелало замять преступление. С Советским Союзом на вечные века, верно?
— Зачем вы мне это рассказываете?
— Видите ли, пан Мика… — Лукаш сощурился, словно прикидывая, стоит ли доверять человеку, тайно сфотографировавшему агента StB и передавшему пленки врагам. — Я считаю, любые методы хороши… если сверху давят, требуя новых зацепок… если дело полгода не двигается с места… Свежий взгляд, человек со стороны… Такой человек, — Лукаш огладил журнальную страницу, — бывает полезен.
Ян, только что прощавшийся с жизнью, помассировал висок. Ему не придется сдавать друзей. Его вербуют ради чего-то другого.
— Но стрелок мертв, — произнес Ян.
— Это как раз объяснимо, — энергично ответил Лукаш. — Людям, пальнувшим себе в башку из ТТ, свойственно умирать. Вопрос в другом. Что заставило уважаемого человека… советского человека… героя войны… сойти в одночасье с ума и безжалостно, в упор расстрелять семнадцатилетнюю девчонку, с которой он, судя по всему, не был знаком. И, главное, что значит вот это.
Эстэбак вынул из пиджака и передал Яну запаянный в полиэтиленовую пленку огрызок голубой бумаги. Оторванный уголок чего-то вроде плаката. Четыре с половиной буквы, набранные крупным шрифтом: «ЧРЕВО». Ну или «ЧРЕВС», если это «с», а не «о».
— Записку тоже нашли в кармане товарища Воробьева.
Ян перевернул бумажку. На обратной стороне было выведено шариковой ручкой, пляшущим почерком: «Господь живет в проходных дворах Старого Города».
— Я не понимаю.
— Так поймите.
— Я не сыщик, пан надпоручик…
— Прикиньтесь им.
— Я сделаю все, что от меня зависит, но…
— Вы сделаете, — безапелляционно произнес Лукаш и тоже наклонился к Яну. — Или окажетесь в застенках. — И, словно обладая способностью к телепатии, Лукаш добавил миролюбиво: — Готвальда съели, но ничего не поменялось. И никогда не поменяется. Уж поверьте мне.
Первым делом, покинув двор на Губернской, Ян выбросил в канализацию тридцать шесть изображений Магды, не пожалев ни пикового туза, ни бубновую семерку. Вторым делом Ян наклюкался в дрова. Он больше не думал о похоронах Сталина.
— Как зеленая ветка нашего метро начинается со станции Желивского и кончается станцией Ленина, так и наша история протекает меж именами величайших борцов за счастье рабочего класса! Дороги́ трудящимся республики улицы, по которым ходил друг всех чехов Владимир Ильич!
Спустя двадцать часов после беседы с эстэбаком Ян прошел мимо экскурсионной группы и Пороховой башни, из Нового в Старый Город, и остановился у памятника своего тезки Гуса.
Во рту было сухо и кисло от вчерашних возлияний. Плывущие облака отражались в глади водоема. Площадь, помнившую массовые казни и обличительные речи яростных проповедников, обрамляли массивы шикарных особняков, разомкнутые ущельями средневековых улочек. Дома с романтическими именами: «У Белого Единорога», «На Золотом Углу», «У Каменного Звона». Дворник орудовал метлой, поднимая пыль возле старой ратуши. Миловались на скамейках парочки. Дети лакомились мороженым.
«И что дальше?»
Ни Тынский храм, ни костел Святого Николая, ни астрономические часы не дали подсказок.
«Идиотизм…»
Ян повел взглядом по домам справа. Массовый убийца писал что-то о проходных дворах… бессмыслица… бред шизофреника…
Ян зашагал по брусчатке. Вспомнил, как пионером играл на площади в прятки и нашел великолепное укрытие. Угловой бледно-серый особняк, неприметная арка. Полутьма и воспоминания поглотили Яна. Он залюбовался засекреченными от посторонних глаз перекрещивающимися ребрами готических сводов. Каменщик — Матей Рейсек, тот же, что работал над созданием Пороховой башни и собора Святой Людмилы в Кутна-Горе. Такая красота — и в таком неприглядном месте!
Ян сфотографировал нервюры, обросший паутиной провод и пылящуюся посреди коридора тележку. Каркасные изыски Рейсека сменились сводом попроще. Путь был недолог. Через минуту Ян очутился на улице Железной, таким образом срезав угол.
«И что мне это дает?»
Кусая губу, он двинулся в сторону Сословного театра, в котором Моцарт презентовал «Дон Жуана», но, не дойдя до конца улицы, нырнул в арку средневекового дома. Внутренний дворик пах подгорающим обедом. Ребенок ревел наверху. Ян ощущал себя вором, хотя почти сто лет назад горожане проиграли магистрату битвы и были вынуждены расчистить авгиевы конюшни коридоров, признав сквозную территорию общественным пространством.
Двери вывели Яна на Козью улицу, узкую и изогнутую. Его обуяли странное вдохновение, неизбывная деятельность. Словно соединительные туннели между улочками были волшебством или научной фантастикой.
В течение следующего получаса он выяснил, что Козья кишит тайными лазейками. Доселе игнорируемые ворота легко открывались и демонстрировали свои недра, зачастую запущенные, нуждающиеся в ремонте. Дом «У Золотого Чайника» вел на Мелантрихову, а дом «У Красного Оленя» — обратно на Железную, и сразу два дома срезали путь к Гавелской. Почему-то этот факт особенно воодушевил Яна.
Он улыбался, радуясь, как первооткрыватель, новой тропке на умозрительной географической карте, и искренне огорчался, утыкаясь в запертые двери. Азарт любознательного мальчишки заставил позабыть обо всем. Отрезвили Яна удары староместских часов. В желудке заурчало. Он потратил полдня, слоняясь по крошечному участку у площади.
Так Ян вступил на территорию Господа, обитающего в проходных дворах.
Вечером того же дня — лень было снова готовить — он отправился на ужин и пиво, выбрав для этой цели прокуренное заведение близ дома Воробьева. Папа говаривал, все, что ищешь, есть в чешской господе. Завсегдатаи оказались словоохотливы. На пятом бокале «Козла» и энной рюмке мятного ликера Ян вставил в беседу фамилию старшины. Повисла пауза. Мужчины переглянулись.
— Ну, был здесь такой… — исподволь буркнул бородач в кепке. — Наворотил делов… а ты-то его откуда знаешь?
— Ты не из органов ли? — сощурился другой бородач.
— А похож? — Ян придурковато улыбнулся.
— Кажись, не похож, но тут уже который месяц ошиваются товарищи и все про Воробьева вопросы задают.
Врать мировым собутыльникам было стыдно, но Ян вызвал в памяти образ майора Лукаша.
— Этот русский с моим папкой в шахматы играл. Но папа его отшил: каким-то он стал чудным… а дальше вы в курсе… — Ян приставил к виску указательный палец.
— Не знаю насчет шахмат, — сказал бородач в кепке, — но с огнем парень точно играл.
— Обновите! — крикнул Ян официантке и повернулся к собеседнику.
— С огнем?
— Он зациклился на религии. Но не на обычной… гуситы, католики… его тянуло к Старым Богам.
— Сдвиг? Как в СССР?
— Вместе на вечные века. — Бородач махнул рюмку. — И не часом дольше.
— Следи за языком, Перухта, — посоветовала официантка, ставя на стол кружки.
— Все свои! — буркнул бородач.
— И что Сдвиг? — напомнил Ян.
— Сдвиг… Старый Бог в утробе Старого Города… Он пил здесь до закрытия, этот русский, и, наклюкавшись, твердил о каком-то представлении… о людях в масках… разная чушь… — Перухта икнул. — Советские братья искоренили звездный рак. Сейчас не семнадцатый год. Максимум, кого можно встретить, — амфибию, плескающуюся в Подскали.
— Если пить каждый день, — сказал Ян, — и Ктулху встретишь на Вацлавской площади.
Собутыльники рассмеялись.
Икая — заразился от Перухты, — Ян выбрался из господы. Ноги заплетались. Но эти же самые ноги понесли Яна в противоположную от трамвайной остановки сторону.
— Один раз… ик… разочек, и спать.
Его поманила Железная улица. Смутное знание, рожденное алкогольными парами и полной луной, висящей над черепичными лугами крыш. Утром он не мог объяснить себе, зачем сунулся к зарешеченной двери, которую проверял ранее и которая была заперта. Словно девушка, недоступная на первом свидании, но сговорчивая ко второму, решетка подалась. Очарованный Ян вошел в проходной двор. С рубчатого потолка сочилась, скапливаясь в эмалированном тазу, вода. Горела в проволочном «наморднике» лампочка, вокруг нее вилась мошкара. Преломленная тень Яна поползла по шелушащейся стене. Он весь сжался, когда из полутьмы кто-то вынырнул навстречу.
Господь безумного Воробьева!
Нет, обыкновенная девушка в польских техассках «Одра» и короткой кожаной курточке. Копна рыжих волос падала на лицо. Девушка прошла мимо, сунув руки в карманы куртки и не удостоив Яна вниманием. Он проводил взглядом ее стройную фигуру и показал в спину язык.
«Шляются тут всякие…»
Наградой за проделанный крюк стал живописный садик, обнаруженный в конце коридора, оазис, царство плюща и тишины.
Так Ян погрузился в изучение Терра Инкогнита, в то, что между улицами.
Очень скоро выяснилось: топографические карты говорят о Старом Городе не больше, чем первые зарисовки американского побережья говорили о целом континенте.
Прага кишела потайными проходами. В них резвилась детвора, ругались соседи, рыскали пауки, коты охотились на жирных крыс. Это были шикарные барочные пассажи, помнящие Тихо Браге, и облезлые клаустрофобические кишечники, навевающие мысли о грабежах и поножовщине. В одних господствовала жизнь: кадки с цветами, велосипеды, акации, гипсовые статуэтки на подоконниках. Иные казались катакомбами, штольнями, запломбированными колодцами. В них заправляли мокрицы и слизни, крапива и остролист, патина времени лакировала стены и вещи, забытые в закутках. Здесь смердело мочой или чем похуже. Ян вчитывался в узоры морщин, как в письмена; втянув в плечи голову, проходил под трухлявыми балками, предотвращающими обрушение коридора. А оказавшись снаружи, среди людей, он спешил снова юркнуть в проходной двор.
Старый Город заметил Яна, признал его своим и доверил сокровенные тайны. Он поведал исследователю, что гуляки используют неоренессансный дом «У Верблюда» как короткую дорогу в ночной кабак «Барберин». Что со Сцепной легко попасть на Лиловую, прямо к месту преступления, и что десятилетиями опущенные, проржавелые и исчерканные нецензурщиной роллеты иногда поддаются настойчивости. Между Целетной и Овощным рынком, между Долгим проспектом и Мясной, между Малой площадью и Михальской — всюду были проходы.
Цель многочасовых вылазок подернул туман. Надпоручик Лукаш… старшина Воробьев… Гораздо больше Яна интересовало, куда выведет очередной коридор, чем порадует за очередным поворотом. Путешествия пленяли. Магическими артефактами оборачивались отбойные камни, покрышки, костыли деревянной опалубки, допотопные холодильники и прочие попадающиеся в проходах чудеса. А однажды с Билковой Ян попал к реке — невозможный прыжок, учитывая, что между Билковой и набережной Дворжака абсолютно точно существовала улица У Милосердных. Провернуть фокус дважды не удалось: коридор исчез, словно его замуровали. И Ян воспринял это как добродушную шутку, как подмигивание Старого Города.
Стартовал учебный год, но Ян редко навещал лектории. А если и навещал, то в основном, чтобы подремать, уткнувшись лбом в парту. Во сне было все то же: застекленные аркады и кротовьи норы, мусорные баки, почтовые ящики, жилы водосточных труб — изнанка города. Он даже вырубился в разгар семейного ужина — при том, что не гостил у родителей с августа. Папа обиделся, а мама сказала: «Ты пугаешь меня, сынок».
Примерно тогда извивы коридоров и коридорчиков стали пугать самого Яна.
Все началось в проходном дворе, который уже на другой день он не сумел бы отыскать. По правую руку тянулись карликовые, погруженные в тротуар домишки с гнилыми рамами и такими пыльными стеклами, что они напрочь лишились прозрачности. Ян мог бы прочистить развалюхи-дымоходы, не вставая на цыпочки. Уродливый брат-близнец градчанской Золотой улочки смердел блевотой. Ян не удивился бы, если бы ему навстречу вышла полуголая Росина из Майринковского «Голема» или щелкающий костями скелет.
Слева возвышалась грязная стена, увитая плющом и залепленная выцветшими плакатами: сощурившийся Ленин, советская актриса Галина Печорская в фильме «Яддит-Го, прощай». Внимание Яна приковала пожелтевшая афиша, изображающая дикаря в набедренной повязке со свирепым, выбеленным лицом. Дикарь скалил заточенные зубы. Надпись гласила:
«Под патронатом Его Императорского и Королевского Высочества Пана Эрцгерцога Франциска Фердинанда Австрийского! Последний людоед Южной Африки! Приходите, чтобы ужаснуться!
Вход — 30 крон.
Электрическое освещение проведено фирмой Вальдек и Вагнер».
«Это какой год? — озадачился Ян. — Восемьсот восьмидесятый?»
Он повернулся растерянно и заметил лицо, расплющившееся о стекло: кто-то наблюдал за Яном из окна лачуги. Показалось, что это и есть людоед, только не последний. Переведя взор на соседние домики, Ян различил такие же белые от пудры лица, маячащие в полутьме.
«Надо же, — думал он позже. — Дал деру, как трусливый идиот… никто не говорил, что улица заброшена…»
А в понедельник он снова бежал, теперь и вовсе запаниковав без причины. Или причина была?
Потрясенный, Ян согнулся над фотографией, проявленной в домашней лаборатории минуту назад. Убегая из арки, он успел щелкнуть человека, стоящего в конце туннеля. На снимке человек поменял расположение. Он находился гораздо ближе к камере, чем это позволял предохранитель в мозгах Яна.
У Яна пересохло во рту. “Flexaret” запечатлел тощего мужчину в железных трусах и железной же маске. Как он вообще вышел на улицу, как его не арестовала милиция? Ян навел на снимок увеличительное стекло. То, что прикрывало срам незнакомца, было не трусами, а средневековым поясом верности. Бронзовым и, по-видимому, очень тяжелым. Маска выглядела такой же старой и тяжелой, она сгибала шею чудака и отбрасывала на обнаженную грудь клинышек тени. Пиноккио — мысль, посетившая Яна у ворот, имела под собой почву.
Маска напоминала отчасти сварочную: прямоугольник с загнутыми на уши краями и круглыми отверстиями для глаз. Посреди шершавого прямоугольника торчал «нос»: железная «сосулька», кол, целящийся в фотографа. Ян обронил лупу и откинулся на спинку стула. Его рубашка пропиталась потом.
Как удалось столь экстравагантно одетому человеку подойти так близко и остаться незамеченным? Ян вспомнил папины рассказы про дядю Мартина, свихнувшегося от побоев, и что прабабушка на старости лет загремела в психиатрическую лечебницу.
«Но мне двадцать три, и меня никто не бил…»
Ян посмотрел опасливо на снимок. Пиноккио отвел руку за спину, словно что-то прятал.
«Больше никаких проходных дворов», — заключил Ян и почувствовал облегчение.
Он продержался два дня, а на третий, шагая в библиотеку в Старом Городе — пора было подтянуться по ряду предметов, — остановился напротив арки. Гостеприимно приотворенные ворота, маскарон над клинчатым камнем в вершине свода, веерные оконца поманили.
«Просто срежу путь…»
В библиотеку он так и не попал, зато узнал, что в тупике, в слепом аппендиксе мертворожденного проходного двора на Целетной караулит деревянный манекен. Что в зигзагообразном коридоре на границе Старого Города и Йозефова невидимый скрипач исполняет произведения Эриха Цанна. Что крысы с лысыми хвостами и огромные сороконожки плодятся в свете натриевых фонарей, в сырости древних туннелей.
Вечером он пересекся случайно с аборигеном, бородачом Перухтой, и нажрался до поросячьего визга, до пива, полившегося обратно — из желудка на стол. Официантка выгнала их обоих. В поисках другой господы они обнаружили, что двигаются маршрутом стрелка: вниз по Лиловой, через Вифлеемскую часовню на Конвиктскую. Здесь Воробьев вышиб себе мозги.
— Чего ты? — спросил Перухта, покачиваясь.
— Ничего. — Ян отошел от запертых дверей. — Думал срезать.
Перухта посмотрел на него внимательно и трезво.
— Не шути с дьяволом, парень, — порекомендовал он, а спустя пять минут вспомнил, что завтра на работу, и резко отчалил.
— Ну и вали, — бормотал Ян, шляясь под фонарями. — Все валите. К черту StB.
Он собирался выйти к набережной у памятника Сталину, но спутал север и юг и набрел на Анежский монастырь. Мочевой пузырь переполнился, он вошел во двор монастыря и принялся поливать кусты, разглядывая фасад заброшенного, приговоренного к сносу четырехэтажного смертника. За грязными стеклами громоздились груды сцементированного голубиного помета. Что-то прилипло к стеклу второго этажа. Ян сфокусировался.
Это был человек в старой маске. Не Пиноккио, а его собрат. Ночь была лунной, у здания горел фонарь, и Ян разглядел металлические детали, соединенные болтами. Лепестки с раскосыми отверстиями для глаз, примитивный нос — согнутая посредине треугольная пластина, длинные уши. Заяц? Нет! Осел!
Ян застегнул ширинку и попятился. У выхода, не удержавшись, он сфотографировал окно с застывшей фигурой. Он понял, что объединяет грубые маски и диковатое нижнее белье Пиноккио. Жестокие нравы прошлого, вот что.
Если «трусы» были поясом верности, то конструкции на головах — средневековым орудием пыток. Кто-то расхаживал по современной Праге в маске позора, и это всерьез беспокоило Яна.
В субботу в его квартиру на площади Советских танкистов нагрянула Магда. Был полдень, и звонок вытащил Яна из постели.
— Ты чего тут?..
— Как чего? Мы же договаривались.
— Но сегодня первое число.
— Сегодня четвертое.
— Что-то я… потерялся…
Магда переступила порог, не снимая шпилек, продефилировала в гостиную. Ян плелся за ней.
— Ты какой-то помятый. И синяки под глазами. Не заболел?
— Похмелье…
— А! Святое дело.
Магда взяла с полки стопку фотографий.
— Твое?
Ян угукнул. Черно-белые снимки запечатлели углы, карстовые образования, пятна лишайника и заросли остролиста, изразцы и романские плиты из мергеля, архитектурные элементы разных веков, спаянные в рукавах проходов; бесхозные вещи: метлу, шкаф, стремянку, стальной крест с цепями и кандалами, свисающими с боковин.
— А что? — оценила Магда. — Недурно. Новый цикл?
— Типа того… а где твой жених?
— Он мне не жених. И мы расстались. Придурку нужны только деньги, он хотел подложить меня под какого-то араба, представляешь? — Магда поднесла к свету фотографию Пиноккио. — Да, недурно. Настоящий талант.
Она вернула снимки на полку и хлопнула в ладоши.
— Ну что, за дело?
— Ты о чем? — Ян почесал затылок. Патлы давно следовало помыть и остричь.
— О съемке, дурачок. — Магда расстегнула плащ. Под ним было боди, значительно сужающее пространство для фантазии. Сквозь красную ткань просвечивались тугие груди с набухшими сосками, а внизу темнела подбритая полоска волос.
— Ах, да…
Магда села на антикварный, специально купленный для фотосессий диван и закинула ногу на ногу.
— Раз уж у нас обоих выдался свободный вечер… — Она провела пальцем по точеной икре. — Ты мог бы пригласить меня в ресторан. Только, ради всего святого, сперва ты примешь душ.
— Ресторан… ладно… я выставлю свет…
Он потянулся к штативу. Треножник упал, грохнув по журнальному столу, и опрокинул на ковер недопитую бутылку вина. Магда многозначительно вздохнула.
— Прости, я сейчас.
Ян сбегал за тряпкой. Пока он отлучался, Магда скинула плащ и вскрыла себе живот. Края раны она сжала пальцами, соблазнительно изогнувшись, словно позировала фотографу-криминалисту. Из брюшной полости хлынул поток слизи, гниющих рыбьих голов, чешуи, тонких костей и пузыристой икры.
Ян пронзительно закричал и бросил в Магду тряпку.
— Идиот, что ли? — Девушка взвилась. Ее живот снова был целым — прекрасный образец женского живота. Кости, щедро политые слизью, икра и тухлые рыбьи потроха исчезли. Ян ошарашенно пучил глаза.
— Так, я поняла. Еще один псих. — Магда поджала губки и задернула полы плаща. — В Праге достаточно фотографов, чтобы не терпеть твою прыщавую рожу. — Она прошла мимо остолбеневшего Яна. — Кстати, тут ужасно воняет.
Грохнула входная дверь. С полки сорвался, самолетиком спланировав на пол, снимок человека в маске позора.
Ян шагнул к шкафу. Зеркало, украшающее дверцы, отразило осунувшееся лицо с синяками в подглазьях и воспаленными пустулами на носу и подбородке.
«Господь, живущий в проходных дворах! Что со мной?»
Сетки, протянутые под сводом, не давали штукатурке падать на голову. Мимо Яна проковыляла маленькая девочка, обутая во «взрослые» туфли с каблуками. За собой на веревке, обмотавшей пластмассовую шею, она волокла пупса. Туфли придавали движениям ребенка сходство с шагом аиста. Это было нелепо, но у Яна по спине побежали мурашки.
«Почему я здесь, и где это “здесь”?»
Он вышел во внутренний дворик с очередной аркой, ведущей в очередной коридор. Над аркой темнело оконце. Ветра не было, но форточка лихорадочно колотилась о раму. Звук напоминал клацанье деревянных зубов.
Ян подумал о Пиноккио: не его ли силуэт проступает в прямоугольнике темноты? И кто это ходит по ветхому балкону справа, скрипя половицами? Людоед с заточенными зубами?
Непостижимый лабиринт, ужас картографов руководил действиями Яна. Исследователь углублялся в затхлый туннель, в паноптикум Старого Города. Куски проводов свисали с потолка. Консоли ягеллонской готики обросли лишайником. Сбоку был проем, из которого валили клубы пара. Судя по отвратительному запаху, там варили мыло.
Ян зажал пальцами нос и поравнялся с проемом. В пару сновали фигуры, но одна стояла не шевелясь прямо напротив Яна. Все, что он мог различить, — массивную голову на щуплых плечах. Человек в маске резко выбросил руку, растопыренными пальцами к чужаку.
Кто-то схватил Яна за плечо. Он уставился в ужасе на девушку, подобравшуюся беззвучно.
— Пойдем отсюда, — сказала незнакомка и потянула Яна по коридору.
— Кто ты? — Он озирался то на девушку, то на валящий позади пар. — Стоп, я тебя уже встречал.
Рыжие волосы, техасски, короткая куртка, модная авторучка «Слингер» на шейном шнурке. Они сталкивались в туннеле в первый день исследований.
— Меня зовут Зденка. Пока этого хватит.
Они выскочили из ворот и оказались в потоке болгарских туристов.
— Не отставай.
— Куда мы?
— Ко мне. Там нет проходов.
В трамвае они сели порознь. Озадаченный Ян посматривал на девушку, а она разглядывала проплывающий пейзаж. Худощавое, в веснушках, лицо, немного жесткое, но привлекательное. Остренькие, не обремененные лифчиком груди под водолазкой. Ровесница Яна… что она знает о творящемся в тайных лабиринтах?
Трамвай высадил их в Праге 7. Не проронив ни слова, Зденка привела Яна в просторную квартиру с видом на парк культуры и отдыха имени Юлиуса Фучика. Ее владельцы определенно не бедствовали.
— Родителей нет дома, — бросила Зденка. — Располагайся.
Ян оглядел стены, увешанные масляными картинами. Портреты Космодемьянской, Стаханова, Готвальда.
— Работы отца, — сказала Зденка, возвращаясь из ванной в банном халате.
— Он отличный художник.
— Он конъюнктурщик, — сказала Зденка холодно. Она включила телевизор. На экране под надписью «пауза» бессмысленно копошились в плетеной корзине новорожденные котята. Ян подумал, что располагающаяся в районе Кравчих гор телестудия замыслила свести чехов с ума видом котят.
— Итак, — сказала Зденка, — тебя завербовали спецслужбы? Искать мотивы, побудившие старшину расстрелять людей? Господь из проходных дворов и всякое такое?
Ян кивнул, изумленный.
— Не переживай, я не следила за тобой. Они и меня склонили к сотрудничеству. В чем ты прокололся?
— Мои фотографии опубликовал западный журнал. А ты?
— Пыталась свалить в ФРГ.
— Надпоручик Лукаш?
— Он самый. Кстати, есть и другие. Как мы. Не все из них почуяли зов, но три-четыре человека…
— Погоди. Я не понимаю…
Зденка с ногами забралась в кресло. Котята извивались за ее плечом.
— А что тут понимать? Ты уходишь в туннели и не можешь остановиться. Теряешь связь с реальностью, перестаешь есть. Говоришь себе: «Хватит», но опять возвращаешься. Вижу по лицу, что права. Это как наркотик. Обратного пути нет.
Яна подмывало возразить, даже повысить голос, обозвать эту рыжую сумасшедшей и уйти, хряснув дверью. Если он захочет, в Старый Город — ни ногой!
Но в глубине души Ян понимал: Зденка права. Силы внезапно покинули его. Он мешком упал на кушетку.
— Теперь забудь, что я сказала. Это то, что лежит на поверхности… как тебя?
— Ян.
— Выпьешь, Ян?
— Пожалуйста…
Она принесла чашки и бутылку армянского коньяка. Налила ему и себе. Ее глаза горели, придавая лицу фанатичное выражение.
— Господь испытывает нас. Отступимся ли? Променяем озарение на… — Она окинула жестом Стахановых, Готвальдов, котят в корзине телевизионной паузы. — «Нормальность».
— Что ты предлагаешь? — Коньяк обжег гортань.
— Альтернатива просто. Завязать или повысить дозу?
— Завязать… наверное…
Зденка воздела к потолку указательный палец и проглотила коньяк.
— Коридор, где варили мыло. Как ты туда попал?
— Через дверь.
— Да, я видела, как ты ее открываешь, и пошла за тобой. Но сама я эти двери открыть не могла: двор был законсервирован с двух концов.
— Я не…
— Позволь объяснить.
Зденка сбегала в коридор и вернулась с помятой картой. Хитросплетения Старого Города пестрили пометками, черточки изрезали улицы вдоль и поперек.
— Что скажешь?
— Проходные дворы. Ну и что? — Ян нахмурился. — Постой-ка. Здесь я не был. И здесь. И этот двор заперт.
— Я так и думала. — Зденка, торжествуя, наполнила опустевшие чашки. — Господь хитер, он не пускает тебя в одни места, а меня — в другие. Но, объединившись, мы откроем их все.
— Это лишь теория… — Ян касался черточек с вожделением. Перед глазами возник образ Пиноккио, хоронящегося в путанице коридоров. — Ты встречала людей в железных масках?
— Я называю их «еретики».
— Кто они?
— Ну… это лишь теория. — Зденка спародировала собеседника и сразу посерьезнела. — Я думаю, они тоже искали истину, но Господь отверг их. Может, они были не готовы к познанию. Отвергнутые, застрявшие между улицами, они пытаются нас отвадить… напугать.
— У них это здорово получается.
Зденка спрыгнула с кресла. Халатик задрался, демонстрируя стройные бедра и хлопковые трусы. Зденка подбежала к валяющейся на тумбе куртке и достала из кармана компактный пистолет.
У Яна отвисла челюсть.
— Он настоящий?
— Самый настоящий.
— Откуда?
— Подарок любовника.
Яну жаль было слышать, что Зденка не свободна. А еще он не мог не вспомнить старшину, ранившего четверых прохожих и убившего двоих.
— Воробьев…
— Воробьев не нашел Господа, — перебила Зденка. — И съехал с катушек. — Она спрятала оружие в куртку. — Ты жрать-то будешь?
Ян ответил громким урчанием живота.
Сидя на полу, они поглощали пирог и говорили о тайном. Зденка разоткровенничалась. Она была несчастна, пока судьба не свела ее с надпоручиком Лукашем. Отец Зденки иллюстрировал Фадеева, Полевого, Островского, стихи Когоута о ясных очах Сталина, рисовал карикатуры на дельцов с Уолл-Стрит. Мама работала в меняльной конторе бюро путешествий (только покупка валюты!). Зденка считала предков приспособленцами. Изнывая в деньгах, любви и опеке, она часто сбегала из дому, ночами ловила запрещенную станцию Люксембург, слушала на пластинках рок-н-ролл и тусовалась с артистами. Все, что она делала, она делала назло родителям, а папа утешал маму: ничего, перебесится.
Она подумывала о красивом самоубийстве, но Бог подарил ей смысл.
Когда небо над парком Фучика посерело, она сказала: «Пойдем».
Проход с Аненской на Лиловую, еще утром запертый, теперь был распахнут настежь и приглашал в свое уютное чрево. Зденка взвизгнула, порывисто обняла Яна и чмокнула в щеку.
В проходных дворах пылились забытые вещи и играли странные дети. Деревья плодоносили в секретных садах, презрев время года. В атриумах лил дождь, но брусчатка на улице оставалась сухой. И чем дольше изучали паломники лабиринт, тем больше вариантов подкидывал Старый Город.
Ян, с благословения Зденки, окончательно забил на учебу. Половина осени прошла.
— Ты любишь Господа?
— Люблю… — Ян прижал Зденку к стене и усеивал поцелуями ее душистую шею. Сквозняк холодил голую, яростно двигающуюся задницу Яна. Руки рыскали под кофточкой, лаская упругие груди.
— И Господь любит тебя, отрок… — Зденка тяжело дышала ему в ухо и прикусывала губы. Было начхать, застанет ли их кто, уединившихся в слепой кишке закоулка.
— Ян, постой.
— Нет…
— Да постой же! — Зденка глядела поверх его плеча. Толкнула, он нехотя вышел и обернулся.
В сумерках проходного двора стоял еретик. У Яна ускорился пульс. Он застегнул ширинку, не отрывая взгляда от тощего человека в поясе верности. Зденка натянула техасски и поправила кофточку.
Прежде еретики не подбирались к исследователям так близко. Босые ноги до шишковатых колен покрывала корка грязи. Сложный узор змеился по поясу. Обнаженная грудная клетка вздымалась и опадала, и вибрировал впалый живот. Кожа почернела там, где грубые лямки впились в плечи. Точно туристический рюкзак, человек навьючил на себя огромное колесо от телеги.
Ян окаменел, не столько испуганный, сколько пораженный нелепым обликом еретика, маской, крепящейся с помощью железных лент, опоясавших череп. К тяжелому шлему были привинчены декоративные элементы: полосы металла, изображающие косматые брови и вздыбленные волосы. Под «протезом» носа был приделан раструб, и Ян догадался, что это воронка, в которую пыточных дел мастер заливал воду.
Маска надула щеки, изображая какое-то божество ветра, Эола или Зефира.
— Ну привет, — сказала Зденка насмешливо. — Нравится подглядывать за взрослыми?
Еретик молчал, горбясь под весом колеса.
— А это нравится? — Зденка задрала кофту и пощипала себя за соски.
Ее беспечность передалась Яну.
— Что у тебя на спине? Не жмут трусы?
Зденка спрятала грудь и огляделась. На полу лежали куски раскоканной черепицы. Она подобрала один и запустила в еретика. Прямехонько в раструб маски.
— Ату!
— Ты нас не напугаешь! — осклабился Ян.
Черепица полетела в еретика с двух рук. Он попятился и пропал за углом. Выскочив в коридор, Ян и Зденка не обнаружили никого, кроме крыс, пирующих останками котенка.
Зденка запрыгала, издавая дикарское улюлюканье. Ян обнял ее и закружил.
— Продолжим? — Зденка стиснула игриво его ширинку.
— Еще бы!
Они юркнули в закуток, смеясь. Зденка повернулась к Яну спиной и стянула штаны вместе с трусами и кожей, присохшей к ткани. Выгнившие, в пролежнях ягодицы кишели крошечными рачками. Из бурого мяса торчали тонкие рыбьи кости.
Ян зажмурился и посчитал до трех.
— Эй, уснул?
Он посмотрел на круглую и аппетитную попку без единого дефекта.
— Давай передохнем, — предложил он.
— Какой ты все-таки нудный!
Зденка солгала, сказав, что у нее не бывает галлюцинаций. Отчего же она так побледнела, увидев родителей Яна? Будто у них росли рога… или икра вываливалась из вспоротых животов.
Знакомство не задалось. Зденка молчала, напряженная, а мама косилась осуждающе на юбку сыновьей избранницы. После, в подъезде, Ян проворчал:
— Могла бы одеться поприличнее.
— Тебе не все равно, что они подумают?
— Они — мои родители!
— Жалкие обыватели. Чем они нас кормили, дерьмом?
Ян отвесил Зденке пощечину и испугался.
— Прости, пожалуйста.
Она посмотрела на него испепеляюще.
— В следующий раз вспомни, что у меня есть пистолет.
Они вышли на улицу. Ветер мел листву цвета ее кудрей.
— Что ты увидела?
— Неважно.
— Важно! Исследования делают это с нами. С нашими мозгами. Это опасно!
— Это испытания. — Зденка остановилась. — Хочешь прекратить?
Он представил, что больше никогда не побывает в лабиринте и наверняка лишится Зденки, их бешеного секса в подворотнях, их разговоров до утра.
— Нет. Конечно нет.
— Мне нужно посетить парочку проходов. Немного расслабиться.
— Я с тобой.
Ненастным ноябрьским вечером они влетели в кабак на Лиловой, вымокшие до нитки.
— Возьми мне водки, я отолью.
Зденка улизнула к туалетам. Ян кивнул знакомому бородачу. Перухта приподнял бокал и посмотрел на давнишнего собутыльника, как на ходячего мертвеца, забывшего, в каком направлении его кладбище.
— Рюмку водки и кружку пива.
Официантка ушла выполнять заказ. Зденка влетела в зал и замахала Яну рукой. Ее глаза пылали.
— Что?
Она потащила его мимо кухни и складских помещений. За поворотом начинался коридор с арочным потолком и шелушащимися стенами. Трещины объединялись в скалящиеся личины. Пол усыпали кирпичи.
— Черт подери…
— Пригласишь девушку на прогулку? — Она едва сдерживала эмоции.
— Пани…
Они вошли под древние своды. Эхо передразнивало шлепки подошв о бетон. Деревянные ширмы и старые манекены гнили в тенях. Лампочки в проволочных плафонах источали мертвенно-белый свет.
Гнетущая кривизна туннеля действовала на нервы. Спутница приплясывала от возбуждения, а Ян беспокойно озирался по сторонам. Многочисленные ответвления кончались тупиками, и они едва не прозевали то, которое вело к дверям.
— Зденка! — Он сбился с шага и вошел в сырой аппендикс. Огладил лицо вспотевшими ладонями.
Двери украшала голубая афиша с надорванным уголком. Ян прочел:
«…вещание. Только сегодня. Единственное выступление в Праге».
«Сегодня» — это какое число и какого года? Ян мысленно заполнил недостающую половину слова. Зденка озвучила:
— Чревовещание. «Чрево»! Ян, это оно! Господь близко! Что ты стоишь?
— Но этой афише лет десять…
Яна проигнорировала его и заколотила в дверное полотно кулаком. Они оба отшатнулись, когда дверь приоткрылась и из мрака в прощелине грудной голос спросил:
— Чего вам?
— Мы пришли посмотреть шоу, — сказала Зденка.
— Только одно место.
— Мы постоим, — сказал Ян. Как бы он ни напрягал зрение, не мог разглядеть в темноте ровным счетом ничего.
— Одно место, — повторил голос, и дверь захлопнулась.
— Ублюдок! — взвизгнула Зденка. — Ничего, — сказала она, заметавшись. — Ничего, мы что-то придумаем. — Она выбежала в коридор и поманила за собой погруженного в мысли Яна. — Мы вернемся, правда?
«Я заметил эту дверь», — подумал Ян мрачно, но вслух ничего не сказал.
— Мы же команда. — Зденка притянула к себе Яна и поцеловала в губы.
— Команда.
— Твою мать…
— Что?
Зденка поморщилась.
— Я так и не пописала.
Она повернулась к нему спиной и скользнула в закуток. Ян нагнулся, чтобы подобрать кирпич.
— Отвернись, — попросила Зденка. — Я стесняюсь.
Он ударил ее кирпичом по затылку. Пистолет звякнул, выпав из ее рук. Зденку повело, она врезалась в стену и упала на спину, ошеломленно глядя на Яна. Он оседлал ее и вогнал кирпич в распахнутый рот. Зденка подавилась кровью и обломками зубов. Он поднимал и опускал кирпич, пока не разворотил ее челюсть, пока не расплющил череп. Вытер попавшие на лицо капли и сунул в карман пистолет.
— Извини, — сказал он трупу. — Мне надо встретиться с Господом.
Таинственный привратник отворил после первого же стука, но, перешагнув порог, Ян никого не увидел за дверью. Крутая лестница уходила под землю, к брезжащему свету. Ян спустился по ступенькам и очутился в заброшенной прачечной. Электричество расточалось для шуршащих мусором крыс и гигантских, покрытых паутиной стиральных машин. Ян пересек помещение. Прямой, как швабра, прошел в поросший пылью административный кабинет, а оттуда — в помещение с грязным паркетом, горящей лампочкой на проводе и стулом в центре.
Дальняя часть помещения была приподнята над уровнем пола. «Сцена», — понял Ян. Там тоже был стул, но того, кто на нем сидел, маскировала тьма. Света хватало, чтобы разглядеть ноги в наглаженных брюках и руки. Левая, в перчатке, покоилась на подлокотнике. Правая пряталась в заплесневелых одежках куклы.
«Они ждут меня». По телу Яна разлилось тепло. Он занял единственное место в зрительном зале. Будто по команде, кукла открыла глаза.
У нее была деревянная, в сколах и червоточинах голова. Картофелина носа, челюсть на шарнирах. Нарисованные зрачки и брови. Обозначенные стамеской пряди волос, вдовий мыс. Ян читал про вентрологию. В прошлом за чревовещателями закрепилась репутация колдунов.
Ян смотрел на куклу, а кукла не сводила с него мертвых глаз. И тут она заговорила — Ян узнал голос привратника. Устами чревовещателя, покоящегося во мраке, кукла сказала:
— Яну хотелось развернуться и мчать без оглядки, но он продолжал идти в полутьму. Подошвы шуршали о шестигранную плитку. Все это напоминало дурной сон, приснившийся человеку с горячкой. Он уже был здесь. Эта сырость уже обволакивала его, доставая до костей. Трещины на штукатурке уже складывались в грозные лица, смотрящие исподлобья.
Ян слушал, не веря собственным ушам. А кукла все говорила и говорила. Слова текли сквозь какую-то дыру, сквозь проходной двор, пронзающий личность Яна.
— «Я не шпион», — выпалил Ян. «Конечно нет. Вы — человек искусства. Возможно, вы даже не знали, что совершаете преступление». «Не знал!» «Я объяснял это начальству. Но мой коллега… — Палец ткнулся в четвертое фото. — Он в ярости… очутиться на страницах столь компрометирующего издания…»
«Что это? — недоумевал Ян. — Что происходит?»
Он вытянул шею, тщась разглядеть чревовещателя.
— «А что тут понимать? Ты уходишь в туннели и не можешь остановиться. Теряешь связь с реальностью, перестаешь есть. Говоришь себе: “Хватит”, но опять возвращаешься. Вижу по лицу, что права. Это как наркотик. Обратного пути нет». Яна подмывало возразить, даже повысить голос, обозвать эту рыжую сумасшедшей и уйти, хряснув дверью. Если он захочет, в Старый Город — ни ногой!
Челюсть куклы поднималась и опускалась.
«Это какая-то ошибка… — Ян прижал ладони к вискам. Голова раскалывалась. Слова чревовещателя вынимали из Яна кишки, накручивали жилы на раскаленные гвозди. — Я пришел сюда узреть Господа…»
— Зденка подавилась кровью и обломками зубов. Он поднимал и опускал кирпич, пока не разворотил ее челюсть, пока не расплющил череп. Вытер попавшие на лицо капли и сунул в карман пистолет.
«Пистолет! Остановить это безобразие!» — Ян вынул оружие дрожащей рукой.
— Хватит!
— «воскликнул Ян, вставая».
— Покажись!
— «Он толкнул лампочку, и она замоталась на проводе…»
Мячик света прыгнул к сцене и срикошетил от вентролога. Мгновения хватило, чтобы разглядеть выгнившее до костей лицо мертвеца, длинные зубы, почерневший хрящ носа, слепые глаза. Кровь, когда-то вытекшая из простреленного виска, запачкала военную форму и погон старшины.
Ян сделал неуверенный шаг. Свет снова кинулся вперед, чтобы показать зрителю мясистое щупальце, выходящее из-за кулис и заканчивающееся в затылке чревовещателя.
— Господь, это ты?
— «спросил Ян».
— Я хочу увидеть тебя.
Кукла повернула деревянную голову и посмотрела вглубь сцены.
— И кулисы раздвинулись. И Ян увидел Господа.
Яростный желтый свет хлынул, затопив комнату. В этом пламени извивался чудовищный гельминт, Старый Бог проходных дворов и кривых пространств.
— Гатоноа! — закричал мертвец, не размыкая зубов. — Иди и неси весть о Гатоноа-а-а-а-а!
Свет померк, лампочка лопнула, осыпав седые волосы Яна осколками. Мрак поглотил сцену, бога, куклу и чревовещателя. Ян вышел из прачечной, поднялся по лестнице и медленно загашал по коридору.
Трое людей в поясах верности и масках позора стояли в нише, изучая тело Зденки, — словно криминалисты на месте преступления. Ян прошел мимо. Последняя здравая мысль, посетившая его, касалась предохранителя. Он повернул металлический флажок и вошел в кабак. Посетители звенели бокалами. Перухта рассказывал анекдот. Прервался и посмотрел удивленно на седого как лунь человека с пистолетом.
Последнюю пулю Ян выпустил себе в рот. Милосердный Бог принял его подношение.
1990
— Отойдите! Расступитесь, черт бы вас побрал!
Майор Лукаш распихал одеревеневших сотрудников и влетел в квартиру, служившую штабом StB на протяжении семнадцати лет.
— Что здесь произошло?
— Ночью кто-то вскрыл замок.
— Пропало что-нибудь?
— Да, собственно, все… — Подчиненный пнул ботинком деталь развороченной камеры “Sony”.
Квартира превратилась в руины. Усилитель «Юпитер», телефоны с репродукторами, телевизионный микроцентр, радиоприемник не подлежали восстановлению. Будто их молотками громили. Картотека опустела. Гагарин улыбался шокированному майору со стены.
— Управдом! — рявкнул Лукаш. — Где управдом?
— Здесь он…
Лукаш выскочил в подъезд. Крупный пузатый мужчина смотрел на него, ковыряясь спичкой в зубах.
— Это! — Лукаш ткнул пальцем в дверь. — Это ваша ответственность!
Управдом зажал спичку в уголке рта.
— Что вы вылупились на меня? Не понимаете по-чешски?
Управдом взял майора за воротник. Развернул и сбросил с лестницы. Кости Лукаша пересчитали ступеньки. Он был настолько изумлен, что потерял дар речи.
— Уберите срач, — сказал управдом. — Я вернусь и опечатаю квартиру.
— Ты покойник, — прошептал Лукаш. Он встал, цепляясь за поручни, и вышел из здания. Пешеходы месили февральскую слякоть. Лукаш поковылял к телефонной будке.
— Алло, — раздался голос в динамике.
— Генерал, это майор Лукаш.
— Вы невовремя, майор.
— Но у меня ЧП…
— Майор, нашей организации больше не существует.
— Какие-то подонки взломали замок… — Лукаш осекся. — Что вы сказали?
— Служба госбезопасности ликвидирована.
Лукаш растерялся.
— И что мне делать?
— Идите домой.
В ухо запищали короткие гудки. Лукаш полминуты разглядывал трубку, потом обронил ее и, пошатываясь, выбрался из будки. Две женщины посмотрели на него так, будто узнали. С ненавистью и презрением.
«Домой…»
Никак не удавалось осмыслить произошедшее.
Лукаш пересек проезжую часть и поплелся к Пороховой башне. Проезжающий грузовик обрызгал грязью.
«Как это — домой?»
Лукаш, оглядываясь, точно ждал, что его окликнут и признаются в розыгрыше, перешел границу между Старым и Новым городами. Шел без цели, подгоняемый ветром, и казалось, у него на лбу написан перечень всего, что он совершил за годы службы.
На Железной майор Лукаш заметил открытую дверь и, чтобы избежать прущей со стороны театра толпы, вошел в проходной двор. Дверь, скрипнув, закрылась у него за спиной.
1 St?tn? bezpečnost — Государственная безопасность, тайная полиция в коммунистической Чехословакии, аналог КГБ.