Надо сказать, что инициатива купить коз принадлежала не ему, а теще, Марии Тимофеевне. Еще весной, когда школьный инструктор Мицкевич с семьею обосновался в имении Самбурских, теща хозяйским глазом окинула усадьбу и посоветовала купить козу. Тогда это предложение Константин Михайлович встретил с иронией: еще чего не хватало! Сейчас же, когда ни на обоянском базаре, ни в деревне ничего не докупиться, надо иметь поддержку на черный день. Хлеб и вообще продукты продавали только из-под полы и только в обмен на одежду или мануфактуру. Все вдруг заговорили про памятный для Курской губернии голодный 1891 год...

Зима с 1920 на 1921 год,— кажется, последний рубеж, последнее тяжелое испытание перед отъездом на родину. С того дня, когда они оставили Пинск, всякого довелось изведать. Было горе, были разлуки. Все вынесли, всего хлеб­нули за пять лет. Осталось промаяться еще каких-шибудь пять месяцев. Много это или мало? И много и мало. Смотря какой меркой мерять и как подойти...

Коз он приобрел на тещину субсидию. Выменял. Чем не пожертвуешь для любимых внуков! Мария Тимофеевна не пожалела своих еще девичьих нарядов, только бы здоро­венькими росли Данилка и Юрка.

Дети еще не спали, когда однажды вечером Констан­тин Михайлович привез из Обояни коз: белую рогатую и черную безрогую. Они неуверенно расхаживали по кухне на длинных ногах, забавно топотали копытцами по полу, брали из рук листья капусты и аппетитно хрустели ими. Старший сын в первый же вечер освоился с козами и даже пытался проехаться на белой, вцепившись в рога. А Юрка в слезы и ходу из кухни.

Пришла Марыся-беженка — взглянуть на покупку, подоить коз. Константин Михайлович рассказывал и оправдылся: теща, мол, все это затеяла и организовала.

— И хорошо сделала,— заключила соседка.— Не будет молока, так будет свое мясо. Только где их держать? Боже упаси, поставить в панском хлеву. Украдут, зарежут и сожрут...

Известие о том, что учитель купил коз, другие соседи встретили по-своему:

— Ай да Бекеша! Ну и хитер! А все говорит, что соби­рается домой. Если б собирался, коз бы не покупал...

Шкурченко даже пришел посмотреть на тех коз. Сперва завел речь о политике, о войне с поляками, а потом вдруг спрашивает с дальним прицелом:

— Где же козы?

— Пасутся в саду.

— Так, значит, на Беларусь не едем? Здесь зимуем?

— Зимуем-то здесь, но собираюсь весной непременно распрощаться с Яковлевкой. Сколько можно жить на пе­репутье?.. Нелегко быть пассажиром, который отстал от своего поезда и сидит на вокзале. Надо добираться до дому, начинать мирную жизнь...

Так наступила осень, начались первые заморозки. Кон­стантин Михайлович со дня на день ждал возвращения Марии Дмитриевны из больницы. Однажды он задержался в дороге — понадобилось сходить в далекую Вихровку. Вер­нулся усталый, голодный, не в духе, посмотрел, заперты ли козы, вышел в сад — лошадей не видать и не слыхать. Лег. Рано утром поднимается — лошади в капусте. А чтоб вам пусто было! Палку в руки и бегом спасать свое добро. Там три лошади, четыре коровы и две телушки в придачу. Долж­но быть, набивали утробы всю ночь, потому что огород, счи­тай, пошел прахом: где потоптали кочаны, где сгрызли, где вывернули. Уцелело кочанов сорок-пятьдесят. Разве что на одну бочку хватит...

На четвертый день после этой незадачи с капустой воз­вратилась домой Мария Дмитриевна...

Конец раздорожью

И вот настал этот день — завтра в дорогу.

На кухне у печки стоят ящики с посудой, книгами и разной мелочью. Здесь же лежат мешки, перевязанные веревками. В них постели, одежда, кое-что из обуви. Ря­дом — разобранные железные кровати, несколько стульев, табуретки. На столе две сумки и желтый кожаный чемодан с самым дорогим грузом — рукописями «Сымона-музыкі», свеженаписанными главами «Новай зямлі», стихотворе­ниями.

В Минск в вагоне-теплушке едет ни много ни мало — целых восемь человек. Сам Константин Михайлович с же­ною и детьми — это четверо пассажиров. С ними едут теща, брат жены — тоже учитель Александр Дмитриевич, сред­няя дочь Марыси-беженки Оля и специальный посланец из Минска Астап Денищик — средних лет подвижной муж­чина, служащий Наркомпроса Белоруссии. Денищик при­ехал дней десять тому назад, привез пропуска на право въезда в Минск, деньги на дорогу, необходимые докумен­ты, отношения и справки.

Помимо этих основных пассажиров готовятся в дорогу еще две живые души. В стороне от прохода на веранде стоит ящик-клетка с дверцей, в ней поедут в Минск еще две пассажирки — козы. Высказывалось предложение продать коз или даже сделать им чик-чирик — будет, мол, хорошее подкрепление к сухому пайку, состоящему из чечевицы и вяленой тарани. Но учитель с женой встали на дыбы:

— Что мы скажем детям? Да и вообще — так поступить с кормилицами нашими! Боже упаси! Не берите грех на душу!

По-настоящему подготовка к переезду началась 20 фев­раля 1921 года, когда из Минска, из Народного комиссариа­та просвещения Белоруссии, в адрес уездного и губерн­ского отделов народного образования поступило отноше­ние с просьбой не чинить препятствий школьному инструк­тору Константину Михайловичу в выезде на родину. Но по­могла, видимо, только телеграмма в Москву. Новый школь­ный инструктор Дмитриев, занявший место Константина Михайловича, показал ему копию телеграммы из Минска от 19 февраля 1921 года:

           «Москва. Наркомпросу Луначарскому

Убедительная просьба телеграфно предписать Обоянскому Курской губернии уотнаробразу немедленно отко­мандировать в распоряжение Наркомпроса Белоруссии школьного инструктора Константина Мицкевича, псевдоним Якуб Колас, одного из лучших белоруссих писателей. Все просьбы до сих пор безрезультатны. Белорусская Республика вправе желать, чтобы ее поэты вернулись к ней посвятить себя своему призванию.

           Замнаркомпросбел».

Также из Минска за подписью самого Язепа Адамовича было послано отношение на имя начальника станции Клейнмихелево, чтобы выделили для переезда оборудованную теплушку.

Как на беду, зима не сдавалась, бушевали снежные метели, позамело дороги — ни проехать, ни пройти. А тут еще и сам Константин Михайлович, мотаясь в Обоянь и Курск, оформляя все нужные и ненужные бумаги, простудился и слег. Поэтому переезд по договоренности с Мин­ском пришлось отложить на середину апреля.

Труднее всего было выхлопотать вагон. Железнодорожное хозяйство за годы войны в самом деле было добито до ручки: не хватало паровозов, еще хуже обстояло дело с вагонами. Поговорив с начальником станции Клейнмихелево Московско-Курско-Харьковско-Севастопольской железной дороги, как она официально называлась, и не по­лучив определенного ответа, Константин Михайлович сроч­но написал слезное письмо шурину в Клязьму: помогай, бра­те, не то...

Последние два месяца в Яковлевке жили одной картош­кой. Бульба утром, бульба на обед, бульба вечером. Детям с козьим молоком, сами с солью и луком. Все из одежды и обуви, что можно было променять, давно променяли на хлеб и крупу. Даже Данилка с Юркой уже месяца полтора не видели хлеба. Если бы не свое молоко, детям пришлось бы круто. А так затирка на молоке, крупяной суп с моло­ком, бульба с молоком...

Хуже всего, что и картошка была на исходе. В яме под кухней оставалось еще корзины две, от силы три. Правда, свеклы было больше, но бурак бульбу не заменит.

Собственно говоря, все, абсолютно все складывалось так, что любою ценой надо было ехать на родину. И чем скорее, тем лучше. Дольше оставаться здесь, в Яковлевке, было просто невозможно. Прежде всего нечем было засеять огород. Хуже того: Константин Михайлович чувствовал, что у него нет сил вскопать огород лопатой, как прошлой весной. Дошло до того, что в один прекрасный день они с Марией Дмитриевной решили: если с вагоном в ближайшие дни ничего не получится, придется все кинуть-ринуть и ехать пассажирским поездом. Надо спасать детей.

Каждую неделю Константин Михайлович наведывал­ся в Клейнмихелево. Вагона не было и не было, хоть ты плачь. Но однажды в Бобрышове он встретил волостного ми­лиционера Правдивцева. Тот и говорит:

— Звонил вчера начальник станции и просил передать вам: есть вагон...

Скорее в Клейнмихелево! Начальник станции подтвер­дил, что вагон занаряжен, стоит в тупике, стрелочник по­кажет. Но когда Константин Михайлович приоткрыл дверь вагона, ему осталось только ахнуть: в вагоне, видимо, всю войну возили лошадей и коров и ни разу не чистили — где на пядь, а где и на полметра собралось навоза. Вагон надо было почистить, прежде чем ехать в нем...

Только назавтра он вернулся в Яковлевку, чтобы сооб­щить жене новость и взять кого-нибудь в помощь: одному бы ему не справиться с очисткой вагона. Подходил к школе, а тут навстречу Шкурченко:

— Хочу спросить: надо ли нынче огораживать господ­ский сад?

— Скоро приедет новый учитель, ему и решать,— спо­койно ответил Константин Михайлович, как будто и не слышал иронии в словах Моряка, все еще не верившего, что сосед уезжает на родину.— Вагон на станции ждет. Да, лихо на него, чистить надо вагон. Вот, Василий Афанасье­вич, сделай доброе дело, помоги!

Шкурченко не только ездил чистить вагон, но даже предложил свою лошадь, чтобы отвезти на станцию багаж. Согласился поехать с подводой и еще один сосед —Анд­рей Кадыгробов.

Со Шкурченко прощались тепло и сердечно. Моряк приглашал приезжать в гости, не забывать Яковлевку, а Мицкевичи говорили, что рады будут видеть его в Минске.

Вагон теперь выглядел довольно прилично. Его не толь­ко вычистили, но и помыли. Тут уж постарались женщины. Свежий весенний ветерок быстро подсушил пол. Правда, навозом еще попахивало, но терпеть было можно. Мужчины внесли стол и стулья, составили две кровати с одной стороны от двери и две с другой. Оборудовали место для умывания. Свой отдельный угол получили и козы.

Все понимали, что ехать придется долго, недели две, если не больше.

Ночевали в тупике, а утром Денищик пошел договари­ваться, чтобы вагон прицепили к сборному поезду, шедшему из Белгорода в Орел. Станционное начальство не соглаша­лось, и тогда минский представитель позвонил в Орел. Получил обещание, однако вагон остался в тупике.

Ночью, когда все спали и лишь козы беспокойно топотали в своей клетке, вагон внезапно тронулся с места...

Утро застало путников недалеко от Клейнмихелева, в Солнцеве, и за весь день доехали только до Курска. Еще день, еще ночь — и Орел. Вот уж тут прикипели. Стоит их вагон день, стоит второй. Куда ни бегал Денищик, куда ни звонил — ничто не помогало. Лишь на седьмой день добрались до Подольска, а там Москва не принимает... Думалось что где-где, а уж в столице насидятся вдоволь. Нет, ночью без особых приключений проделали путь с Курского вокзала на Белорусский и вскоре миновали Можайск. Теперь уж прямая дорога на Минск.

Деньки стояли, как по заказу,— солнечные, теплые. На глазах зеленели деревья, луга, озими на полях. Мужчины сидели у двери и любовались пейзажами Смоленщины. Они уже напоминали родные белорусские места.

Надо сказать, за дорогу хватило всякого: были смех и слезы, радости и огорчения. У женщин, к примеру, свои заботы и тревоги: кончается картошка, взятая на дорогу, остался последний ломтик сала. Чем заправить суп? А до Минска еще так далеко... Мария Дмитриевна озабоченно посматривает на Данилку с Юркой: не простудились бы в дороге. Днем тепло, а ночи еще прохладные.

Константин Михайлович думает о своем. Как он устроится с квартирой и с работой? Неужели мать осталась по ту сторону границы и ее не удастся повидать? Никак не укладывается в голове, что Рижский договор отсек Миколаевщину и она теперь находится в составе другого госу­дарства.

Однако в душе у Константина Михайловича растет ра­дость от понимания того, что кончаются раздорожья, по которым мотало его столько лет, что начинается новый этап жизни и творчества. Этап, должно быть, самый важ­ный и ответственный. Сколько у него планов и замыслов! Удастся ли только их осуществить, удастся ли написать все, что давно выношено и просится на бумагу?

...Под вечер оставили позади Смоленск, и путники на­чали неторопливо укладываться спать. За ночь с грехом пополам добрались до Орши и там, к счастью, долго не стояли.

Константин Михайлович проснулся рано, умылся над ведром, тихо приоткрыл дверь. Проезжали Славное. Памятное и дорогое его сердцу место. Сколько раз ездил он с этой станции в Минск, когда велось следствие в 1908 году. Скоро Крупки, а там Борисов — и рукой подать до Минска. Бегут леса и перелески, деревни и одиночные хатки, повсюду зеленеют хлеба, здесь и там пасутся ко­ровы...

Вот показались и пригороды Минска. Проплывают дере­вянные домишки окраин, цветут сливы и вишни. Иногда возникают какие-то кирпичные строения, склады. Показа­лись станционные здания. На перроне бурлит толпа. Рядом под навесом — рынок. На столах — круглые караваи, белеет горка пряников, у тетки на шее связка баранок.

— Мамочка, мамочка! — вдруг вскричал Данилка.— Смотрите, смотрите, хлеб! Хлеб!

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Двор пана Русецкого

15 мая 1921 года, в воскресенье, когда солнце уже за­метно клонилось к закату, с Брестского вокзала двинулась в центр города, тяжело переваливаясь на ямах и выбоинах, груженная домашним скарбом фура минского ломовика-балагола Вараксы.

В Минске уже вовсю зеленели деревья, готовились вы­бросить цвет яблони, а на пригреве у деревянной стены вокзала уже цвела высокая вишенка, цвела так щедро, что совсем не было видно листьев. День был солнечный, но ветер еще дышал холодом, пробирал насквозь.

Варакса достал из-под сиденья старый облезлый тулуп и укрыл плечи своих пассажиров — двух светлоголовых мальчишек. За телегой шли две женщины, с ними двенад­цатилетняя девочка. Женщина помоложе вела на поводке двух коз — белую и черную. Белая была рогатая, а чер­ная — без рогов. Беспокойные животные то тянулись к за­бору, где зеленела молодая травка, то натягивали поводки, в испуге устремляясь вперед. Особенно тревожили коз попадавшиеся навстречу подводы. Это ехали домой с Троиц­кого и Нижнего рынков крестьяне из-под Сенницы, Прилук или Самохваловичей.