Хлопцы, спявайце!

Недавяркі, спявайце!

Охо-хо-хо-хо!

Еще через день в тюрьме был «большой шмон» — проверка. Трясли сундучки заключенных, сенники, ощупывали каждый шов одежды, заставляли раздеваться. Стихи Кастуся были в надежном тайнике — дома у Пикулика. Но при нем были деньги, целых пятнадцать рублей, в то время как дозво­лялось иметь не больше рубля. Досадно будет, если отни­мут. А куда их девать?

У Кастуся за зиму отросла густая и длинная борода. Может, попробовать? Он спрятал в бороде свои и Дурмашкина деньги, маленький перочинный ножичек Лейвика. Когда проверка кончилась, староста камеры сказал:

— Ну, Мицкевич, знай: была борода твоя — стала наша!

В Добромысленском переулке

Что ни поп, то своя молитва. Что ни начальник тюрьмы, то свой набор издевательств над людьми.

После убийства Славинского арестантов принялись тасо­вать: для одних менялся только номер камеры, другие же вообще очутились за стенами замка. Мицкевич и еще семеро «крепостников» (так называли осужденных к заключению в крепости) попали в женскую тюрьму в Добромысленском переулке, неподалеку от Брестского вокзала.

Прежде здесь держали краткосрочников, а после знаме­нитого манифеста 17 октября 1905 года рядом с небольшим, красного кирпича корпусом выросло два уродливых строе­ния. Их наскоро обнесли высоким забором, окна затянули колючей проволокой, и милости просим — получился новый «казенный дом». Сюда переселили женщин из замка, ибо там стало тесно: очень уж много поставляли «жильцов» судеб­ные учреждения края. Архитектор Пищалин, строивший тю­ремный замок, должно быть, не думал, что в нем будет так завозно.

Теперь стали отселять оттуда и мужчин.

В тюрьме как в тюрьме — человек всегда на привязи. Но на новом месте были свои неудобства: во-первых, вовсе перестали доходить письма, во-вторых, почему-то никого не пускали на свидания, даже самую близкую родню. В пищалинском замке хозяйничал Дождик, здесь — старший над­зиратель Алейчик. У этого тюремного «батьки» — свои законы, свои правила, свои более строгие порядки.

Там, в замке, от утренней до вечерней поверки камеры нараспашку, можешь на своем этаже и в своем отсеке хо­дить в гости к соседям. Здесь же клетка весь день на замке. Там «крепостники» пользовались определенными приви­легиями: можно было ходить в своей одежде, самим закупать продукты и кашеварить (для этого отпускалось десять копеек на человека), в каждой камере был свой самовар. На всем этом Алейчик поставил крест...

Зато здесь, на тюремном дворе, раз, а то и дважды в день показывалась Беатриче — дочь старшей надзирательницы женского отделения Соловьевой. Это была необыкновенно красивая, хорошего роста и сложения девица лет двадцати. Со вкусом одетая смуглая красавица появлялась всегда в полдень и неспешным шагом шествовала через весь двор в краснокаменное здание, где властвовала ее мамаша — лю­тый и дикий зверь. Как звали дочь надзирательницы, никто не знал, но Кастусь, впервые увидев ее, гордую и прекрасную, сказал:

— Идет Беатриче... Кто читал сонеты Данте? Такой, мне кажется, была та прелестная итальянка...

С того дня и пошло: Беатриче.

Кастуся, когда он сидел в замке, всю зиму напролет почти каждую неделю навещала сестра Михалина. Приносила передачи, домашние и деревенские новости. Это она первая принесла весть о Владиковой свадьбе. Владик взял в жены Любу Прокопович из Кучкунов. Ее младший брат Алесь учился в Смолярне. Что ж, Люба — девушка работящая, пусть живут в мире и согласии.

Несколько раз за зиму вместе с Михалиной приходила навестить Кастуся его крестная мать — Аксеня Сенкевич. Она жила у зятя Галонского на Коломенской улице, помо­гала дочери Викте растить деток: Люцика, Богданека, Збысика, Виктора, Ирену и Ванду. Пани Аксеня всегда приносила Кастусю польские книги и газеты.

А на новом месте ни Михалина, ни крестная никак не могли добиться встречи. Не разрешается — и баста! Правда, Михалина недавно передала Кастусю пару чистого белья и самое главное — два номера «Нашай нівы»: за 20 февраля и 7 мая 1909 года. Почему именно эти номера? Видимо, потому, что в них были помещены его стихотворения «Панас гуляе» и «Сон у астрозе», а также лирическая зарисовка «Абразкі», подписанная, скорее всего, псевдонимом «Пётра Просты» и посвященная ему, Якубу Коласу.

Неизвестный автор, спрятавшийся за псевдонимом, писал прочувствованно, ярко и возвышенно: «Люблю цябе, мая родная старонка, мая матка — Беларусь! Ты выгадавала мяне, ты мне паказала нядолю і слёзы маіх братоў... Веру — устане сонца, пашле яно нам свой свет, разгоне туман, што спавіў цябе, Беларусь. Прыйдуць для цябе лепшыя часы... Для сыноў тваіх зачнецца новае жыццё — вольнае, светлае!» Этими мыслями и надеждами жил и Кастусь, потому так тронуло и взволновало посвящение зарисовки именно ему. Неизвестный автор словно читал его настроения и чувства...

Но больше всего порадовало стихотворение Янки Купалы «Вучыцелям людскім», помещенное в газете за 20 февраля:

Спіце ўсе тыя, што праўды на свеце шукалі

I, не здабыўшы, ў дамоўкі без часу сышлі...

Граззю ў вас кідалі, вольна дыхнуць не давалі...

Хай жа пацешацца: ўжо вы спачылі ў зямлі...

Несколько раз Кастусь перечитывал это стихотворение и всё новые грани открывал в нем. Это было прощание с жерт­вами недавней борьбы, но не слезный плач над их свежими еще могилами, а клятва идти их дорогой и продолжать их дело, призыв к новому поколению борцов: смело и мужест­венно шагайте вперед. В купаловских стихах был подтекст, который окрылял, бодрил, заставлял выше нести голову, вливал силу и энергию.

Вечером Кастусь прочел товарищам стихотворение Ку­палы наизусть.

— Сегодня написал?

— Нет. Это стихи Янки Купалы,— показал Кастусь газету.

— Здорово!

— А кто он? — спросил Лейвик Гальперин.

Гальперин, молодой еврейский поэт, попал в тюрьму не­давно. Сын игуменского учителя, он учился в минском ешиботе — еврейской духовной семинарии, откуда был изгнан за вольнодумство. Пошел на завод. После участия в забастовке был на нелегальном положении, печатал стихи под псевдо­нимом Лейвик. Весной 1909 года минская жандармерия вы­следила его, и вот в ожидании судебного процесса двадцати­летний поэт пролеживал жесткие нары.

— Янка Купала — белорусский поэт,— поделился тем немногим, что знал, Кастусь.— Поэт божьей милостью, та­лант необыкновенный.

— Ты, Мицкевич, видел его? — спросил Сорока.— Инте­ресно, как выглядят необыкновенные люди...

— Нет, Янку Купалу мне не привелось видеть,— ответил Кастусь.— Но произведения его очень люблю... Помню пер­вое его стихотворение «Касцу», которое он прислал в редак­цию «Нашай нівы». Было это в мае 1907 года. Редактор сперва прочел сам, потом говорит: «По-моему, тут что-то есть...» Взял я тот листок, почерк не ахти, да, признаться, стихи не произвели на меня особого впечатления. Правда, если сейчас разобраться, песенка-то была острая, как коса. До нас тогда не все дошло, и цензура пропустила, а ведь там был прямой призыв браться за оружие... Мне из ранних его вещей запало в память стихотворение «Вучыся»:

Вучыся, нябожа, вучэнне паможа

Змагацца з нядоляй, з няволяй...

Што мучыць сягоння, што думкі трывожа,—

Збяжыць і не прыйдзе ніколі...

Кастусь подошел к окну, молча посмотрел сквозь решет­ку и продолжал:

— Есть у Янки Купалы стихотворение «Ворагам беларусчыны». Тогда я только-только вернулся с Могилевщины. Приносят мне газету, а там — эти стихи. Читаю, и прямо му­рашки бегут по спине, слеза прошибает — я ведь сам не раз об этом думал. Так еще никто не выступал в защиту белорус­ского слова:

Чаго вам хочацца, панове?

Які вас выклікаў прымус

Забіць трывогу аб той мове,

Якой азваўся беларус?

Чаму вам дзіка яго мова?

Паверце, вашай ён не ўкраў,

Свае ён толькі ўспомніў слова,

3 якім радзіўся, падрастаў...

Не стихотворение, а святая правда... Жаль, что мне не дове­лось встретиться с Купалой. Когда я жил в Вильно, он на ви­нокурне работал в Снове, под Несвижем. Приехал Купала в Вильно, а я уже на казенные харчи определился в Минске.

Я его должник. Он мне стихотворение посвятил, «Нашто?» называется, еще осенью 1907 года, а я вот никак не могу вернуть ему долг... Поэтому, когда летом 1908-го из редак­ции попросили перевести с русского на белорусский рецензию на его первую книгу «Жалейка», я это охотно сделал... Толь­ко поставил условием, чтобы прислали мне Купалову книгу.

***

У ворот тюремного замка всегда толпится множество народа. По большей части женщины. Все с узлами, с котом­ками. Вечно что-то не ладится, и потому перед воротами не утихают возбужденные голоса, слышится плач.

Присадистый, плотный и подвижный молодой мужчина в очках выстоял очередь и подошел к зарешеченному окошку:

— Мне надо видеть Константина Мицкевича.

Писарь полистал толстую конторскую книгу, нашел нуж­ную запись:

— Его перевели в женскую тюрьму.

— А где это?

— Недалеко от Брестского вокзала.

Молодой человек в очках поспешил на Добромысленскую и прямо к Алейчику. Бравый служака ответил:

— Требуется разрешение начальника. А его нет, уехал в Пинск.

— Дорогой, разлюбезный, пропустите... Я двоюродный брат Мицкевича. Еду в Москву, мой поезд скоро отходит. Если не повидаюсь с Кастусем, то один бог знает, когда мы с ним встретимся... Будьте великодушны!

Молодой человек так просил, что Алейчик почесал за ухом, молча взял с полочки связку ключей и двинулся к большому деревянному строению с решетками на окнах. «Двоюродный брат» пошел за ним, и вскоре они очутились в грязной темной клетушке. «Старшой» велел ему ждать, а сам подался вдоль коридора.

Кастусь играл с Яковом Безменом в шахматы, когда от­ворилась дверь и надзиратель сказал:

— Мицкевич, давай сюда... Брат тут к тебе...

Однако вместо Владика или Алеся его дожидался незнако­мый плечистый молодой человек в белой рубашке и темных брюках. Поздоровались. Незнакомец назвал себя. Кастусь обрадованно проговорил:

— Знаю, как не знать Тишку Гартного. Читал в газете. Ну, что там слышно на воле? Рассказывайте...

Копыльский кожевник Змитер Жилунович, он же Тишка Гартный, приехал из Вильно на работу в Минск, и первым де­лом его потянуло встретиться с Якубом Коласом. В Вильно он часто заходил в редакцию «Нашай нівы». Там познако­мился с киевским студентом Сергеем Полуяном и горячо подружился с ним. Они много говорили про народную долю и царскую Думу, про крестьянскую нищету и забастовки рабочих, но больше всего — про молодую поэзию, про Янку Купалу и Якуба Коласа. Первый учится где-то в Петербурге, а второй, бедолага, сидит в минском тюремном замке.

— Реакция придавила свободную мысль железным каблуком,— говорил Жилунович. — Но общество развивается по своим законам. Солнце взойдет независимо от того, пропоет ли петух или нет...

Потом разговор зашел о новых белорусских книгах, о поэзии Максима Богдановича. Кастусь рассказал какой-то курьезный случай из тюремного быта. Змитер — новый анекдот про Витте. Верзила-надзиратель с револьвером на широ­ком ремне нервно крутил ус, недоумевая, отчего так весело и беззаботно хохочут арестант и этот очкастый посетитель. На прощание Мицкевич и Жилунович трижды поцеловались.

Жилунович был обрадован и взволнован встречей. Вот он какой, Якуб Колас! В общем-то обычный, с залысинами, с большой черной бородой. Но молодчина, держится бодро, тюрьма не сломила его.

Был доволен встречей с копыльским кожевником и Кас­тусь. Настырный хлопец! Даже самого Алейчика уломал. Не то что Фурсевич. Тот написал открытку, что-де был в Минске, но проведать друга времени у него не нашлось. Так чего ж ты смущаешь душу, напоминаешь о своей персо­не?! А этот, смотри-ка, незнакомый вовсе, а пришел навес­тить, выказать заботу, поднять дух.

Печальная годовщина

С легкой руки Тишки Гартного лето 1909 года было для Кастуся Мицкевича богатым на встречи. Близкие, друзья, учителя, знакомые и даже те, кого он не ждал, приходили повидаться со злосчастным острожником.

Вслед за копыльским кожевником, спустя несколько дней, в тюрьму на Добромысленской пробилась Лиза. Елизавета Андреевна Корнилович окончила Бестужевские высшие женские курсы, возвратилась на родину и работала в деревне Хожево недалеко от Молодечно, Однажды она разговорилась со своим учеником Петром Терешкой. Петр сказал, что его отец при каком-то чиновнике ляпнул, что-д по Николае ІІ плачет намыленная веревка. Теперь Матвей Терешка сидит в минской тюрьме, в одной камере с бывшим учителем Константином Мицкевичем.

Услышав об этом, Елизавета Андреевна решила непременно навестить своего виленского знакомого. Лиза выписывала белорусскую газету и часто встречала там стихотворения Якуба Колеса. В бурном 1905 году она сама сидела в «Крестах» — знаменитой петербургской тюрьме для полити­ческих — и знала, почем фунт тюремного лиха, понимала, какую нежданную радость принесет Мицкевичу. Захватив с собою Петра Терешку, она приехала в Минск и добилась у начальства разрешения на свидание.

— Хлопцы, сюда! Идет настоящая Беатриче! — крикнул Дурмашкин, увидев через окно учительницу.

Выглянул в окно и Кастусь. Светлая тоненькая девушка в модной шляпке шла в тюремную канцелярию. За нею, ози­раясь по сторонам, несмело ступал подросток лет четыр­надцати. Когда девушка подошла ближе, Кастусь даже сму­тился: «Неужто Лиза Корнилович? К кому же это она?»

— Мой Петрок! — засуетился вдруг Терешка.

Немного погодя лязгнул засов.

— Мицкевич, невеста пришла! Терешка, сын ждет!

Едва Кастусь показался из тюремного коридора, Лиза подбежала к нему, чмокнула в одну щеку, в другую, весело засмеялась:

— А до чего же страшная борода! Мой ты Колосок!

Кастусь не ждал такой встречи и слегка растерялся. От­куда ему было знать, что Лиза, чтобы добиться свидания, на­звала его своим женихом. Думал, надзиратель просто пошу­тил. Бестужевка же и дальше вела себя сообразно с нравами тюремных служак: рубль в лапу — и надзиратель отошел в дальний угол...