КНИГА ПЕРВАЯ

Человек, на голове шапка

Звякнула щеколда, и на крыльцо выбежал босоногий мальчуган лет шести. На худом лице с острым носиком — ссадины. Голова стрижена ножницами, из-под неровных светлых волос виднеется синеватая шишка. В серых, еще заспанных глазах — любопытство и настороженность. Минуту-другую постоял, забавно щуря глазенки от солнца, а потом со всех ног припустил по росной тропинке в лес.

— Ты куда, недобиточек? — крикнула мать, выглянув из хлева.— Вернись, Кастусек! Вернись, тебе говорят! Куда тебя понесло в такую рань?

Но мальчуган ее уже не слышал. Резво сиганул через перелаз и исчез в кустах.

— Вот уж ранняя птаха...— покачала головой мать.— Спать да спать бы еще. Другого и палкой не подымешь в такую рань, а этот вечно ни свет ни заря...

В такие вот утренние обходы всегда ладились с Кости­ком младшие сестрички Михалина и Юзя: знали, что брат много интересного может показать. Но сегодня Костик нарочно улизнул из хаты так, чтобы не увязалась малышня. Вчера Юзя потащилась за ним и натворила беды: увидела гнездо и цап голыша-птенчика в руки. В это время из-за куста выпорхнула птичка, с тревожным криком покружи­лась над гнездом и улетела. Говорят, если согнать самочку с гнезда, а тем более взять птенца в руки, то птицы бросают свою хатку и своих детенышей. Мальчику хотелось убе­диться — правда это или так только говорится для остраст­ки, чтобы дети не трогали гнезд.

На опушке леса Костик остановился. Утренняя све­жесть, на траве и в желтых соцветиях перелета блестят капли росы. Вся округа полнится звонкими песнями.

«Как же там птенчики?..» — подогнал себя Костик, про­бираясь в чащу, где в кусте можжевельника свил себе гнездо зяблик.

Тихонько раздвинув колючие ветки, Костик увидел двух птенцов. Они сидели в гнездышке — два пуховых комоч­ка,— разевали желтые клювики и жалобно попискивали.

— Тихо, тихо, скоро вам принесут поесть...— сказал мальчик и осторожно отпустил ветки.

Какое-то время он наблюдал, что будет дальше. Вот одна пичуга юркнула в можжевельник, за нею — другая. И обе с добычей.

«Ну, все в порядке»,— радостно подумал Костик. Он выбрался на опушку и свернул на обмежек. Шел осторожно: здесь росли крапива с осотом, попадались острые камешки. Когда подходил к старому пню, из-под ног выпорхнула птичка.

— Цэк! Цэк! — тревожно прокричала она.

— Не бойся, жаворонок, не бойся...

Над срезом борозды нависли сухие корневища пырея, а под ними в ямке лежат три маленьких крапчатых яичка. Вчера утром их было два.

Обойдя все свои потайные места, Костик встал на пенек: что там дома? Из трубы идет дым. Владика и Алеся на дворе еще не видно — скорее всего спят. Значит, завтрак еще не готов. И он снова подался в лес.

Чу — знакомый голос. Это скворушка. Костик знает, что он живет в дупле старой сосны, одиноко стоящей в конце поля. Подходит к ней. Черная кора вся в трещинах, со смолистыми наплывами, лишь вверху, где начинаются толстые ветви, она светлеет, становится медной. Где-то там, вверху, скворушкина хатка...

Потоптался возле сосны. Старший брат, Владик, взби­рается на это дерево, а что, он, Костик, не сумеет? Правда, добраться до того вон, первого сука нелегко, но попытка не пытка... Костик обхватил руками комель и, помогая себе ногами, полез на сосну. Сперва дело шло не худо, но там, где начинался гладкий ствол, руки стали соскальзывать. К счастью, попался смолистый нарост, он уцепился за него и подтянулся. До сука уже совсем близко... Ну еще, еще чуть-чуть! Удалось!

На первой ветке мальчик перевел дух, потому что сильно щемило перепачканные в смолу руки. Потом, позабыл о скворушкином дупле, лез и лез дальше, до самой вер­хушки.

О, как красиво вокруг! Ему, конечно, случалось лазать по деревьям, но так высоко он еще ни разу не забирался. Их дом — лесничовка — кажется длинным и низеньким, а окошки — маленькими-маленькими. Гумно тоже низкое, а верба у колодца — кустик, и только. Глянул в сторону леса — и дух перехватило. Лес тянется как глазом окинуть. Ни конца ему, ни края!

Снова перевел взгляд на хату. На крыльце стоит мать, а вон показались и Владик с Алесем. Бегут сюда! Нет, остановились. Зовут завтракать. Костик торопливо начал спускаться. Посмотрел вниз. Ух, страшновато.

Когда он вбежал в хату, мать отцеживала картошку, а Владик с Алесем и дядька Антось сидели за столом.

— Где это тебя носит, а? — накинулась на него мать.— Кричала, кричала, а он и ухом не ведет, полетел, только пят­ки засверкали.

Картошка разваристая, разломишь ее, обмакнешь в соль — пальчики оближешь!

— Ты, недобиток, не очень-то налегай! — толкнул Кос­тика под бок Владик.— Мама еще и блинов напекла и сала нажарила. Оставь место...

***

Дети в семье лесника Михала росли, что называется, самопасом. Весь день у каждого было свое занятие, свои забавы. Позавтракав или просто схватив со стола блин, Кос­тик мчался осматривать свое хозяйство. Начинал обычно с гнезда зябликов и заканчивал на обмежке в жите.

Тут, на обмежке, мягкая трава, тишина, покой и ты один на один со всем миром. Никто не помешает думать, мечтать. Вокруг стеной стоит зеленое жито, над тобою синее-синее бескрайнее небо. Костик любил лечь на спину, смотреть в небесную синь и думать, думать. Бегут в вышине легкие белые облачка. Почему они бегут? Кто их подгоняет? Мальчику охота знать, почему вечером загораются на небе фонарики-звезды, показывается горбушка месяца. Кто за­жигает звезды? Почему их не видно?

А повернись на бок — и твоим глазам открывается близ­кий и знакомый мир. Резво снуют туда-сюда муравьи, под листиком вьюнка притаился пучеглазый зеленый кузнечик. Мальчик потянулся к пему рукой. Кузнечик одним прыжком исчез в жите.

— Ш-ш-шу-у,— протяжно шумят колосья.

— Здравствуй! Здравствуй! — приветливо, как давнему знакомому, кивают васильки из жита.

Мальчик вслушивается в разноголосую мелодию, кото­рой полнится все окрест: где-то озабоченно гудит пчела, басит шмель, тоненько звенят мошки.

Костику становится весело, и он поет:

Свяці, свяці, сонейка,

Каб нам было цёпленька_

— Но-о! Но-о, Малыш! — послышался голос дядьки Антося — он неподалеку опахивал картошку.

Костик двинулся вслед за дядькой, глядя, как сошник разваливает землю на стороны. Неожиданно он спросил:

— Дядь, а земле больно, когда вы сошкой гоните борозду?

— Ишь ты его! — удивился Антось и остановил коня.— А сам-то как думаешь?

— Я думаю, что больно...

— Кто его знает, может, и больно,— согласится дядька и снова понукнул Малыша.

***

Недалеко от лесничовки на старой сосне с давних пор жили аисты. Маленький Костик не раз заглядывался, как они кружат над лесом и лугом, как, не шевельнув крылья­ми, медленно плывут в синеве и с подскоком опускаются в гнездо. Еще интереснее было наблюдать, как учились ле­тать аистята. Поначалу они только вылезали на край гнезда и взмахивали крыльями, а потом вместе со старыми аиста­ми поднимались в воздух и летели на болото.

Мальчик размышлял: «А почему я не могу научиться летать?» Разное приходило ему в голову: «Тогда бы я не торчал возле хаты. Шух-шух — и полетел в гости к бабке Кристине или к тетке Тересе...»

Смотрел-смотрел Костик на аистят и сам захотел по­пробовать взлететь. Надел старый материн ватник, взобрал­ся на хлевушок и, подхватив руками полы, скок с крыши. Несколько раз прыгал, но ничего не вышло: падал в крапиву обстрекал ноги и руки.

«Мало разгона»,— решил Костик и полез на гумно. Минуту-другую постоял на стрехе, а потом гоп — и поле­тел вниз. Хорошо, что угодил на солому, но все-таки не обо­шлось без шишки на лбу.

Дядька Антось, расспросив, чего он лазил на крышу, только головой покачал;

— Ну, хлопче, и в кого ты такой шустрый удался? Это же надо придумать. Вот уж человек, на голове шапка!.. То он спрашивает, отчего тучи плывут по небу, то слушает, как поют цветы. А тут и вообще — птицей захотел стать. И кем же ты, скажи на милость, будешь...

Дожинки

В конце жатвы Михал сказал жене:

— Знаешь, мать, решил я нынче дожинки справить. Люди нам помогали, надо их уважить. Да и в конце кон­цов — целехонький год жилы рвешь, а продыху нет. Хоть разговеться малость...

Дети известие о дожинках встретили по-своему.

— Ну, весь день не буду ничего есть,— говорил Вла­дик,— а потом целый пирог умну.

— А я творогу с медом наемся,— причмокнул языком Алесь.

— Гости конфет понавезут! — радостно запрыгал Костик.

И вот в ближайшее воскресенье начали съезжаться ро­дичи. Первым прикатил в расписном возке дед Юрка. Известно, с бабкой Кристиной — Крысей попросту. Еще у леса, в полукилометре от хаты, гость весело затянул:

Засцілайце сталы, лавы —

Едуць госці небывалы

Дед Юрка Лёсик — материн отец — выглядел молод­цом: лицо чисто выбрито, седые усы и бородка подстриже­ны. Одет во все магазинное: белая вышитая сорочка с чер­ной жилеткой, брюки чертовой кожи, заправленные в юфте­вые сапога. Сразу видно, что отирается возле панков. Даже сам пан лесничий Константин Сенкевич высоко его ставит как охотника и рыбака.

Не успел дед распрячь коня, как на подворье въехала еще одна подвода. Это были Михаловы старшие братья Петрусь и Евхим с женами Альбиной и Антолей.

Хозяева тоже ради такого случая приоделись по-праздничному. Ганна в желтой кофточке, в длинной юбке с оборками, в белом переднике, на ногах — еще девичьи ботинки. Высокий и видный Михал при полном лесниковском параде. Лицо загорелое. На голове — черная густая чуприна. Он це­луется с тестем, помогает вылезти из возка бабке Крысе.

Владик с Алесем вились тут же у подвод. Дед Юрка оделил их конфетами и насыпал в карманы тыквенных семечек.

— А где же Кастусь? — спросил дед, оглядываясь.

Костик стоял у вербы и волчонком посматривал на гостей.

— Иди сюда, внучек, иди! — позвала бабка Крыся.— А какой же ты большой вырос.

Подошла мать, подтолкнула Костика.

— Иди, сынок, поздоровайся с дедом и бабулей... Ди­чится. У нас тут люди редко бывают,— оправдывалась она.— А так он шустрый и непоседа. День-деньской пропа­дает в лесу. Прибежит, схватит хлеба кус — да только его я видели. Пооцарапается, лазая по деревьям, прямо страх! Прошлым летом, я, кажись, рассказывала вам, взобрался на крышу гумна и кулём оттуда вниз. Как еще цел остался... Ну, иди, иди, Костик, дай руку деду...

Между тем на сверановской дороге показался лесник Амброжик Демидо́вич. Когда его подвода выехала из-за гумна, дед Юрка крикнул:

— Ша, киндер, губернатор едет!

Невысокий и толстый Демидович, по кличке Ку́бел, что означает — ушат, и впрямь чем-то смахивал на губер­натора. Его жена Тереся — младшая сестра Михала — на ходу соскочила с воза и скорей целоваться с женщинами.

Потом приехали лесники Ясь Пальчик и Михась Радкевич. Пригнал коров дядька Антось. Последним притащился Карусь Дивак со своей Магдой — тоже сестрой Михала.

— Что ж это вы запаздываете? — спросил Михал.

— А то ты не знаешь моего недотепу,— ответила Маг­да.— Иной раз как с привязи сорвется, вперед других но­ровит, а сегодня хоть оглоблей подваживай...

— Коли ласка, гостейки, милости просим в хату! Проше, тата, проше, кума Магда,— стала приглашать гостей Ганна.

За столом бразды правления взял дед Юрка:

— Дай боже хозяину и хозяйке счастье, долю и хлеба вволю!

— Ешьте, гостейки, берите и макайте, а коли что не так — извиняйте,— приговаривала Ганна.— Давай, Яська, по-мужицки. Подцепил на вилку и тащи! А то еще режет по кусочку...

— А если ему, Пальчику, на панский манер охота? — смеялся дед Юрка.— А по-пански, по-шляхоцки получает­ся полклецки. То ли наш, мужицкий счет — по три клецки сразу в рот...

Вскоре у мужчин за столом зашла речь о ценах на зер­но, о земле, о лесниковой службе.

— Хорошо вам, кто при должности состоит,— говорил Евхим, имея в виду Михала, Амброжика и Яся Пальчика.— Работа, известно, нелегкая, но заработок верный, а мы в Миколаевщине с голодухи пухнем на песках.

— Завидовать тоже особо нечему,— ответил хозяин.— Не угодишь какому-нибудь черту — пиши пропало, загонят в самое болото или вовсе с сумой пустят... Иное дело, когда свое: пусть песок, пусть какая ни есть землица, но ты сам хозяин, сам себе пан...

— Э, шурин, не прибедняйся,— сказал Карусь Дивак.— Кусок хлеба и к хлебу у тебя есть, а что еще нужно че­ловеку?

— Так-то оно так,— не соглашался Михал,— да все же, человече, худо сидеть на чужом суку. Бывает, тот хлеб по­перек горла становится.

— Помни, Карусь,— вставил слово дед Юрка,— кто сидит на глине, тот никогда не сгине, а кто на песке, тот хоть и при малом, да при куске... Постой, браток! У тебя еще полная чарка. Пускай к Антосю...

Меж тем у женщин свой разговор, свои заботы.

— Что ж это ты, моя дороже́нькая Катеринка,— спрашивала Ганна у жены лесника Радкевича,— никак не соберешься заглянуть к нам? Скоро год, как виделись. Это ж когда было? Ага, брали осенний мед, помните?

— Будто не знаете, сколько хлопот с детьми,— отвечала молодица в вышитой кофточке.— Да еще нынче поставила кросна, думала управиться до весны, так они едва не залетовали...

— И что же ты тчешь?

— Моя ты Ганулька,— вмешалась Магда,— ты бы по­глядела, каких она скатертей да рушников наткала... Фаб­ричная работа, да и только!

— И что же за узор?

— В восемь нитов... Основа холщовая, а уток отбельный.

— Это что ж, на дощечку?

— Будет вам уже, сорочье племя, о кроснах! — вмешался Амброжик.— Неужто они не осточертели вам за зиму да весну? Лучше бы песню какую завели...

— Песню так песню,— сказала Альбина и начала свою любимую:

Ой, у полі ліпачка, пад ёю вада.

Бедная мая галованька, што долі няма.

А дзе ж доля падзелася, ці ў агні згарэла?

Калі ў агні згарэла — ляці папельцам,

Калі ў вадзе патанула — ляжы каменцам...