Он провёл в склепе полчаса, двигаясь с мучительной осторожностью. Место буквально кишит восставшими мертвецами, питающимися убывающими выжившими из Культа Рабов Чёрного Бога — некоторые из которых забаррикадировались в оссуарии, с предсказуемыми последствиями — и только sheer luck и отсутствие ситуационной осведомлённости у ревенантов спасли его. Они не общаются друг с другом, не поднимают тревогу, когда он приземляется среди них и разит острым краем сапёрной лопатки или стреляет в их собратьев из пистолета с глушителем, заряженного изгоняющими патронами. При других обстоятельствах это были бы хорошие новости, но Алексей остро осознаёт, что у него серьёзная нехватка поддержки и миссия, которая при других обстоятельствах была бы безнадёжно скомпрометирована.
Звуки стрельбы наверху почти стихли десять минут назад. Теперь они становятся громче и чаще. И в них есть что-то другое: другое оружие, гораздо более жёсткая огневая дисциплина. Новые стрелки — профессионалы, но они не из его группы — они стреляют боеприпасами стандарта НАТО.
Как есть, похоже, единственный выход — это внутрь; если он сможет найти, где затаиться до утра, у него есть шанс уйти пешком, и если он сможет выполнить основную цель миссии, забрать пропавший документ, тем лучше…
И, похоже, всё сводится к этому коридору здесь и к чёрному зеву открытого дверного проёма в его конце.
Алексей скользит ко входу, затем на мгновение замирает на пороге. Это тупик, и каждый инстинкт предупреждает его не входить — по крайней мере, без пары осколочных гранат, чтобы расчистить путь. Но изнутри доносятся тихие всхлипывания, женские причитания. (И если цель миссии внутри, не стоит её резать.) Он поправляет очки, затем на мгновение включает инфракрасный фонарик на потолок.
Сбивчивый набор впечатлений: тела. Матрасы, расположенные концентрическими кругами вокруг ямы, ведущей к алтарю. За алтарём кровать с балдахином. На кровати, всхлипывая, фигура. *Жертва*, — думает Алексей. Здесь есть тела, одни новые, другие старые: это не новость. Однако идея спасти жертву от культистов кажется привлекательной — особенно если она сможет сказать, куда они могли деть цель миссии. Алексей — спецназовец до мозга костей: продукт невероятно жёсткой системы тренировок, безжалостно самодисциплинированный и обученный как бездушная машина для убийства. Но он также умён, неудачник, который был круглым колышком в квадратном отверстии регулярной армии, и обладает романтической жилкой, которая приводит некоторых мужчин в профессиональные солдаты. Получив возможность спасти даму в беде *и* одновременно ускорить выполнение целей миссии, Алексей пойдёт на благодарственный перепихон. И кто может его винить? Ночь была тяжёлой.
И вот он танцующим шагом спускается по проходу, наклоняется над леди, привязанной к кровати, и — держа нож у горла мужчины, лежащего рядом с ней (которым, как вышло, являюсь я сам, Боб Ховард) — спрашивает: «Женщина, ты скажи, где Меморандум Фуллера? Говори сейчас, или буду резать горло Всевышнему».
— --
Я ЛЕЖУ В ОБЪЯТИЯХ ВЕЛИКОЙ ИСТОМЫ. Я ЛЕЖУ ЗДЕСЬ, КАЖЕТСЯ, уже десятилетия, глядя немигающими глазами на звёздчатый балдахин из чёрного шёлка над алтарём Черепных Культистов. Я знаю, отдалённо, что нахожусь в крайней опасности; я в центре чудовищного призывания, и лежать, как пьяница, рядом со связанной, но всё ещё опасной Ирис, пока её приспешники паникуют и пытаются отбиться от пожирателей снаружи часовни, — не та ситуация, которая увеличивает продолжительность жизни. Но я *не могу* двигаться. Я даже не чувствую усталости; я чувствую себя *мёртвым*. Некоторые виды призывания вызывают серьёзное физическое истощение, возможно, через механизм, весьма похожий на лёгкую форму К-синдрома, и это, похоже, один из них.
Чёрное небо надо мной, пронзённое мерцающим светом незнакомых созвездий, веет ледяным ветром сквозь моё сознание. *Я видел это небо раньше,* — понимаю я; *где? О*. Да, балдахин алтарной кровати Чёрного Черепа отражает холодный звёздный свет, который струится по иссохшей равнине, окружённой забором из насаженных на кол трупов, который мне снился, — забором, запирающим Спящего в Пирамиде в сомнолентной тьме. Думаю, я не единственный, кто видит этот небосвод, закрывая глаза.
Я чувствую Ирис рядом, её разум замедлен и разочарован, расфокусирован путами, вплетёнными в верёвки, которые окаймляют алтарь культистов сексуальной магии, использовавших эту часовню до того, как её люди переехали. Она зла, напугана, озлоблена; я мог бы почти почувствовать к ней симпатию, если бы моя правая рука постоянно не напоминала мне о том, что она олицетворяет, кто она есть. Там пожиратели, пожиратели, оцепенелые и в некоторых случаях сытые, покоящиеся в своих костяных куколках в пористой земле за пределами; и есть другие человеческие жизни наверху, некоторые из них знакомы. Они направляются сюда. Один из них, не такой знакомый, уже почти здесь…
Что-то касается моей шеи, когда голос произносит с густым восточноевропейским акцентом: «Женщина, ты скажи, где Меморандум Фуллера? Говори сейчас, или буду резать горло Всевышнему».
*Ублюдок*. Я лежу здесь беспомощный и не могу даже сказать Смеющемуся Парню, что я не Всевышний! И ещё, Меморандум Фуллера, кстати, благополучно засунут в папку, которую я прижимаю к груди руками, тяжёлыми, как свинцовые гири: это нехорошо. Близкий к панике, я пытаюсь пошевелить пальцем или моргнуть — что угодно, чтобы восстановить контроль над своим предательским телом.
«Развяжи меня, и я отведу тебя к нему», — говорит Ирис, быстро, как молния. «Пожалуйста?» — я едва вижу, как она хлопает ресницами перед Смеющимся Парнем. Затем она добавляет: «Тебе лучше перерезать горло Всевышнему, пока он не очнулся. Он собирался принести меня в жертву…»
Я пытаюсь крикнуть, *«Она лжёт\!»* Но ничего не выходит из горла. Я, вообще-то, не дышу, отдалённо понимаю я. *Я умер?* — думаю я. *Я немёртв?* Я не на сто процентов уверен в клиническом определении смерти, но я почти уверен, что лежать в ловушке в своём собственном недышащем теле соответствует некоторым требованиям. Я не знаю насчёт непрерывности сознания, но, может быть, это побочный эффект ритуала подчинения, который они использовали. Если бы у меня был телефон, я бы мог залезть в интернет и поискать, но зомби не сёрфят. Я чувствую, как лезвие ножа движется, и я начинаю по-настоящему паниковать…
«*Нет*. Уже мёртв. Ты принимаешь меня за дурака\! Где Меморандум Фуллера? Скажи, и отпущу».
Нож у горла Ирис; я лежу рядом с ней, парализованный и трепещущий.
Дыхание Ирис учащённо хрипит в горле. «Файл, который сжимает Всевышний. Будь осторожен, нельзя касаться его кожи случайно…»
Но она опоздала.
Алексей, Смеющийся Парень, выдёргивает Меморандум Фуллера из моих рук. Делая это, он на мгновение касается одного из моих пальцев. И неизбежное происходит, потому что это оцепенение, охватившее меня — оцепенение, связанное с призыванием, и контролем над мелкими пожирателями, и с К-синдромом — симптоматично для чего-то другого: я *голоден*.
— --
В ЗАДНЕЙ ЧАСТИ МАШИНЫ СКОРОЙ ПОМОЩИ, НА ВСЕЙ СКОРОСТИ МЧАЩЕЙСЯ К КОРОЛЕВСКОМУ ГРАФСТВУ СЕРРЕЙСКОЙ БОЛЬНИЦЕ С МИГАЛКАМИ И СИРЕНОЙ, старик открывает глаза и шепчет: *«Хорошая работа, парень»*. Фельдшер, смотрящий на ЭЭГ, удивлённо смотрит на него.
Пациент с инсультом пытается сесть, борясь с ремнями, удерживающими его на носилках. Затем он грозно хмурится. «Как долго меня не было?» — спрашивает он фельдшера. Затем: «Забудьте. Разворачивайтесь — я хочу, чтобы вы отвезли меня обратно в Бруквуд. Немедленно\!»
— --
СЕКУНДЫ СПУСТЯ БАРНС И ЕГО ЛЮДИ ВХОДЯТ В ДВЕРЬ СО СТРОБОСКОПИЧЕСКИМ МЕРЦАНИЕМ СВЕТОВЫХ ГРАНАТ И КОНКУССИОННЫМ ВЗРЫВОМ светошумовых. Они готовы к делу: у них есть Мо и её уникальный инструмент, готовые подавить любое остаточное оккультное сопротивление. Но они опоздали.
Крики — мои; я ору во всё горло: странный, вибрирующий, нечеловеческий вой, который не прекращается, пока фельдшер группы осторожно не втыкает в меня боевое успокоительное. На это требуется некоторое время: когда меня находят, я лежу на кровати князя вампиров, весь в крови, с выкушенным куском из правой руки и закатившимися глазами так, что видны только зеленовато светящиеся белки. Им требуется время, чтобы подтвердить, что ко мне безопасно приближаться; и ещё время, чтобы спустить в камеру изолированные носилки и пристегнуть меня к ним.
Ирис всхлипывает, отодвигаясь от меня насколько позволяют верёвки. Однако далеко она отодвинуться не может: её придавило тело мёртвого спецназовца, и рядом с ним на полу лежит чёрная папка-кольцо.
Что касается Алексея, он мёртв: съеден той тварью, которой культисты пытались меня сделать. Их жертва откусила огромный и жизненно важный кусок моей души; после того, как сила моей смертной магии иссякла, я был почти бездвижен, пока Алексей не заполнил дыру нечаянно. Не думаю, что он этого хотел. *Я* этого не хотел, безусловно: я не некромант. Но когда над тобой провели ритуал подчинения, пытаясь превратить тебя в сосуд для Пожирателя Душ…
Тебе нужно есть.
— --
Эпилог
НА ПЛЯЖЕ
У МЫСЛЕННОГО ВЗОРА ЕСТЬ КНОПКА ПЕРЕМОТКИ ВПЕРЁД. ЗАБАВНО: чаще всего мы не думаем об этом в таких терминах; но когда пытаешься записать последовательность событий, превратить череду несчастий в связную историю, мысленный взор приобретает некоторые черты старого видеомагнитофона: капризный, склонный к выпадениям и потерям, громоздкий, шаткий и ломкий.
Так что зовите меня камерой и воткните батарейку в ухо.
— --
ВО-ПЕРВЫХ, ПАНИН СБЕЖАЛ.
Вот что, я думаю, случилось, примерно в то время, когда я орал во всё горло на ложе кошмаров:
В задней части блестящего чёрного БМВ, мчащегося к Вокингу — а оттуда к автостраде на юг до Дувра и туннеля под Ла-Маншем — старик открывает глаза и глубоко вздыхает. «Это было слишком близко для комфорта», — говорит он вслух.
Дмитрий смотрит на него в зеркало заднего вида. «При всём уважении, сэр… я согласен». Его костяшки побелели там, где они сжимают руль, и он набирает штрафы от камер средней скорости с почти сюрреалистической скоростью. «Люди…»
Панин снова закрывает глаза. «Мертвы. Или они выйдут сами. Василий в посольстве может позаботиться об их нуждах. Я еду домой объяснять этот провал». Он молчит почти минуту. «Мы почти получили всё это: расшифровку Фрагмента Штернберга, меморандум Фуллера о подчинении Пожирателя Душ».
«При всём уважении, сэр, культисты всегда ненадёжные посредники. И мы получили схемы скрипки, и ослабили британцев…»
Панин сверлит взглядом Дмитрия: «Ослабление британцев не является целью большой игры\! Выживание — вот цель. Мы разумные люди, а не паникующие крысы, кусающие друг друга в борьбе за спасение с тонущего корабля. Они враги нашего врага, никогда не забывай этого. Ошибка культистов — воображать себя окружёнными врагами, которых они никогда не смогут победить».
«Как там, сзади?» — спрашивает Дмитрий.
Панин не отвечает. Остаток пути до Ла-Манша они едут в молчании.
— --
ВО-ВТОРЫХ, ВОТ ЧТО Я *ЗНАЮ*:
Однажды я ненадолго очнулся в тёмной комнате с двумя кроватями и дверью, и человеком в синем костюме снаружи с пистолетом. Человек на соседней койке был мне знаком. Он спал, и я помню, как думал, что есть что-то очень срочное, что я должен ему сказать, но не мог вспомнить что, и файл пропал…
Затем зазвенел будильник, пришли медики и заставили меня снова уснуть.
После этого я мало что помню. И это милость — сны были *плохими*.
Мо говорит мне, что первую неделю меня держали под тяжёлыми седативными — если они ослабляли хлорпромазин, я начинал кричать и пытаться есть собственные пальцы. Она навещала меня каждый день. Она сидела у моей постели и кормила меня, засовывая кашу мне в рот ложкой и следя, чтобы я не подавился.
Энглтон поправился гораздо быстрее. Две ночи под наблюдением, и его выписали. Затем он услышал обо мне и поднял шум. Они планировали перевезти меня в Сент-Хильду. У Энглтона было лучшее представление о том, что со мной не так, и он отказался слушать возражения; так что почти через неделю в больнице (с моей головой, обёрнутой в розовый пушистый туман мощного нейролептического запоя) частная скорая забрала меня и доставила в Посёлок.
Посёлок раньше назывался Данвич, до того как Министерство обороны эвакуировало его и превратило в особый объект. Он был передан военному Управлению специальных операций, часть которого позже стала Прачечной и унаследовала это маленькое прибрежное сообщество с его улочкой коттеджей и разрушающимся пирсом, деревенским магазином и пабом. Сегодня мы используем его как учебный центр, а также как тихое место, где можно отдохнуть. Здесь нет интернета и нет покрытия мобильной связи, и нет придирок из головного офиса по поводу табелей и самосертификации больничных. Здесь *есть* врач, но Джанет разумна и очень терпелива и повидала поразительное количество случаев синдрома Крантцберга (и других, более esoteric магических травм) за эти годы.
Меня поселили в крошечном коттедже у моря, и Джанет сняла меня с хлорпромазина, заменив его рядом других лекарств — не все из них можно легально выписать. (МДМА очень помогает, когда страдаешь от наваждения, что ты один из ходячих мертвецов.) Через три дня я перестал дрожать и икать от страха; через неделю я снова мог спать без ночника. В выходные приехала Мо. Я был рад её видеть. Она знает, каково это — быть там, где я был, в хорошем первом приближении. Мы много времени проводили вместе, просто держась за руки. Очень странно — прикасаться к кому-то живому. Может, через неделю я смогу обнимать её, не отшатываясь от страха, что случайно съем её разум.
(В этом и беда с этой работой. Иногда она пережёвывает тебя и выплёвывает — буквально.)
Мо приезжала и на следующие выходные. Она говорит, что пытается получить неделю отпуска по семейным обстоятельствам, но последствия действий Ирис были просто землетрясением. Посмотрим.