«Слишком большое совпадение, — резко говорит Мо».

«Диагностируете вражеское действие?» — спрашивает Барнс.

«Абсолютно. Мы едем забирать…» — она оглядывает кабину — «…среди прочего, документ привязки. И есть *это*». Она жестом указывает вперёд, через ветровое стекло, на бурлящую ночь за воротами. «Какова вероятность, что у него откажет мозг прямо в критический момент?»

Алан Барнс думает мгновение, затем энергично кивает. «Хорошо, доктор, предположим, вы правы. Как, по-вашему, я должен справляться с ситуацией? Мы приехали, ожидая культистов и возможное спасение заложника, а не ночь живых мертвецов. Есть определённые тактические соображения». Он кивает на ветровое стекло. «А именно, а) как нам пробиться сквозь толпу туда, где засели наши культисты, б) что делать с ними по прибытии, учитывая, что наше прибытие не будет особо скрытным, и в) как потом выбраться живыми. Должен сказать, что одержимые — *ваша* епархия. У нас есть интерферометр «Скорпионий Взор», но это оружие зонального поражения — нам не поможет, если мы поджарим ходячих мертвецов и вместе с ними зацепим мистера Ховарда, верно?» Он смотрит на неё с ожиданием. «Есть рекомендации?»

«Хм». Мо щурится на ветровое стекло. «Если этот грузовик сможет подобраться близко к часовне… у вас есть связь с полицейским вертолётом?»

«Да — почему?»

Мо смотрит на люк в крыше кабины водителя. «Мне нужно видеть, что происходит, — говорит она. — Нам нужно найти центр этого призыва и убить того, кто за него отвечает. Можете дать мне что-нибудь, на что встать?»

«Вы думаете о…» — Алан смотрит на её футляр со скрипкой. «Это не совсем безопасно».

«Можете придумать идею получше?» Мо скалит зубы в нечто, отдалённо похожее на улыбку. «Потому что у меня закончились идеи насчёт тонких подходов».

«Пока мы продолжаем двигаться и они не лезут на кузов, мы должны подобраться поближе, — медленно говорит Хоу. — Сэр, если мы поедем сверху с сапёрными лопатками, чтобы отгонять их от неё…»

«Очень хорошо». Барнс дёргано кивает. Он смотрит на Энглтона: без сознания, но дышит. «Мы не можем ждать скорую, — говорит он наконец. Хоу: — Выгружайте его. Джуд, остаётесь с доктором Энглтоном, пока не приедет скорая. Как только его увезут в больницу, ждите здесь. Если беспорядки перекинутся сюда, сматывайтесь — мы вас подберём позже. Ясно?»

Макдональд — короткий, коренастый, всё ещё в форме пожарного — кивает. «Сделаем».

«Ладно, тащите носилки и живо. Уильямс, подключите инструмент доктора О'Брайен к внешней звуковой системе. Страшный, возьми две лопаты и полезай наверх. Погнали\!»

Минуты спустя грузовик медленно катится к воротам Бруквуда и колышущейся тьме за ними, три фигуры скорчились на его крыше. Двое из них держат складные сапёрные лопатки с заточенными краями; третья сжимает в руках что-то белое, как кость. Она опускает смычок, пока тот не касается струн её инструмента. Ходячие мертвецы поворачиваются послушать, как Мо играет свою колыбельную. За ними, в темноте, крики становятся тише.

— --

ВОТ ЧТО Я ВИЖУ В СКЛЕПЕ:

Пыльное покрывало на алтарной кровати падает, когда две мумифицированные жертвы-любовники садятся. Они светятся бледно-зелёным биолюминесцентным светом изнутри, их пустые глазницы кишат тошнотворной замедленной кашей, пока они оглядываются. Костяные плюсны щёлкают по каменным плитам, когда они поднимаются на ноги.

Кучка культистов бежит, бросаясь к окованной железом двери. Им плевать, попадут ли они в чёрный список Ирис; они больше боятся ходячих мертвецов.

Культист-мужчина, всё ещё в рясе и с одним из их дробовиков, первым проявляет мужество. Он выходит на линию огня перед одним из восставших мертвецов, вскидывая ружьё. Он целится, и из оружия вырывается огонь. В помещении, отражаясь от камня, выстрел из дробовика вбивает в барабанные перепонки острые, как ножи, потоки сжатого воздуха. Я вижу, как люди кричат, и Ирис дёргается и кричит в моей хватке, но я ничего не слышу, кроме эха этого ужасного выстрела. Голова ходячего трупа исчезает в фонтане костей и пергамента, но оно всё ещё шагает вперёд, прямо к целящемуся охраннику. Он смотрит на него в неверии, затем опускает прицел и стреляет снова, пробивая дыру в грудной клетке. Усечённый ревенант падает, но его руки и ноги всё ещё движутся. Другой культист, один из тех, кто разделся для провалившегося призыва Ирис, танцует вперёд, сжимая деревянную чурку. Он со всего маху обрушивает её на дёргающиеся останки, поднимает, готовится опустить снова…

Смертные останки тянутся, и один костлявый палец царапает внутреннюю сторону его икры.

Я чувствую, что происходит. Слава утолённого голода, чувственное, почти эротическое ощущение растворения, когда кормилец в ночи переходит из иссушенного, повреждённого носителя в эту новую игровую площадку чувственной телесности, проникая вниз и переваривая личность своего бывшего владельца, погружая его в прилив белого шума.

Это занимает лишь долю секунды. Я встречаюсь взглядом с одержимым: я узнаю свечение в глубине его глаз, отражение моего собственного лучезарного великолепия. Я киваю на носителя дробовика, который осторожно обходит кровать, явно преследуя другой труп, и беззвучно произношу: *«Возьми его».* Слоги, которые произносит мой язык, — не английские и не какой-либо другой язык, обычно используемый людьми. Кормилец довольно моргает, удостоенный чести быть проводником моей воли. И затем он начинает двигаться.

С момента, когда человек сзади крикнул *«Бежим\!»* и рванул к двери, прошло, возможно, пять секунд.

То, что видят Ирис и те культисты, которые не бегут, вероятно, выглядит так:

Они видят, как Пожиратель Душ, только что восставший со своего ложа, хватает их верховную жрицу, кружит её в смертельном объятии, предупреждая остальных не приближаться. Затем скелетные останки на кровати садятся. Одно из них встаёт и начинает надвигаться на паству. Охранник стреляет ему в голову, затем разносит пополам всё ещё идущий труп. Член хора дважды бьёт его деревяшкой. Он замирает на секунду — затем швыряет деревяшку в голову охранника и прыгает.

Другой кормилец ковыляет из-за кровати с балдахином. Он на полпути вверх по ступенчатому кольцу матрасов и движется к выходу. Тем временем толпа перепуганных культистов уже открыла дверь. И вот тогда начинается *настоящая* паника.

Ирис трясётся, но я заставляю её повернуться, держа так, чтобы она не могла отвести взгляд. «Это твоих рук дело, — кричу я ей в ухо, едва слыша собственный голос. — Смерть ждёт вас\! Вы все умрёте\! Вы подписали клятву послушания своему тёмному господину, и с Адом вы в согласии. Смерть ждёт вас всех\!»

Её паства насчитывает, может быть, от тридцати до пятидесяти человек, плюс ещё восемь-десять снаружи в охране. Мёртвые Колесных Мастеров, напротив, исчисляются сотнями, и чтимые мертвецы Черепного Братства уж точно превосходят последователей Ирис численностью. Я чувствую кормильцев, ждущих снаружи двери, жаждущих тепла, которое они могут чувствовать внутри. *Ждите моего слова разрешения,* — говорю я им.

(Жаждущих? Чувствовать? Я не уверен, что эти слова применимы к кормильцам. Я не уверен, что кормильцы обладают сознанием в том смысле, в каком мы — или даже млекопитающие, или птицы. Это связки грубых рефлексов, скреплённые странными грамматиками ночи, больше похожие на программных агентов, чем на что-то, когда-либо имевшее плоть. Но если оно ходит, как ящерица, и дышит огнём, его можно назвать драконом, и кормильцы, безусловно, предпочитают тела с некоторым остаточным метаболизмом и структурной целостностью…)

Позади меня первый кормилец завершает прыжок, со *звуком* ломающихся костей врезаясь грудью в пол. Охранник с дробовиком отшатывается от брошенной дубинки, когда кормилец бьёт, хватает его за штанину, дёргает ближе и касается кожи к коже, когда приклад дробовика опускается с силой, рождённой паникой.

Передо мной другой кормилец ковыляет к женщине в рясе. Она сделана из более твёрдого материала, чем те, кто паникует, или, может быть, просто автоматически выполняет скрипт самообороны от насильника: она поднимает совершенно нелегальный тазер, и раздаётся щелчок и синяя вспышка, когда она жарит кормильца. Труп валится, как марионетка, у которой обрезали нитки, его всадник временно изгнан обратно, откуда пришёл: существа, которые в основном являются паттернами энергии, просачивающейся из параллельной вселенной в нашу, плохо реагируют на высоковольтные электрические шумы. Бедренная кость катится под ноги паникующей пастве, вызывая спешку, чтобы избежать прикосновения к ней. *Слабаки,* — презрительно думаю я. *Пристрели её*, — приказываю я своему кормильцу.

Кормилец поднимает дробовик, приклад липкий от клока волос и крови, и пытается направить его в общем направлении двери, но его опорно-двигательный контроль нарушен — он взял три носителя меньше чем за тридцать секунд, все в разном состоянии, и он сбит с толку. Дробовик задирается вверх, когда он неуклюже дёргает спуск, и в ушах возникает повторяющаяся колющая боль, когда он палит в потолок над толпой.

У них открыты двери, и они пытаются убежать. *Прекрати стрельбу,* — говорю я ему, пока паникующие культисты карабкаются к выходу. *Закрой дверь и забаррикадируй её за ними*. Я вижу женщину в капюшоне, глаза которой смотрят на меня, полные ненависти; это Джонкилл. Она беззвучно шевелит губами — вероятно, какой-то вариант *«Я вернусь»* — но она не собирается оставаться в запертом склепе с Пожирателем Душ, даже чтобы спасти свою мамочку. В этом и беда с культистами: ни грана морального стержня.

Ирис напрягается, когда её последователи уходят, и именно тогда она делает попытку вырваться на свободу, со всей силы наступая мне на правую голень и пытаясь ударить локтем в живот. «Отпусти *меня*\!» — кричит она.

Я чувствую боль в ноге, как из далёкой дали, а удар локтем в живот — просто лёгкое неудобство. «Не думаю», — говорю я и усиливает хватку на ней. «Ты не знаешь, что там происходит», — добавляю я. Она продолжает бороться, поэтому я силой прижимаю её лицом вниз к её собственному алтарю. «Ты сделала очень серьёзную ошибку», — объясняю я, пока кормилец с дробовиком ковыляет за последним убегающим прихожанином и тянется к двери.

«Пошёл ты\!» — шипит она.

Кормилец с дробовиком затворяет дверь. *Можете подниматься,* — беззвучно зову я тех, кто терпеливо ждёт снаружи, и чувствую, как они начинают шевелиться в своих нишах, стряхивая пыль со своих неспокойных костей.

«Ты сделала несколько procedural ошибок, Ирис». Мне уже не нужно кричать, но в ушах всё ещё звенит. «Ты пыталась призвать *прета*, но не удосужилась сначала проверить, воплощён ли он уже. А он был, и ты осталась с призывом и без цели. Поэтому он зацепился за первую доступную бездомную душу по соседству, и ей оказалась моя. Ты идиотка, Ирис: ты привязала меня *к моему собственному телу*. И ты только что убила нас обоих».

Она всё ещё напряжена, но перестаёт вырываться. Она слушает, кажется. «Ты убила меня, потому что я… Ты знаешь, что бывает с демонологами, которые запускают код в голове? Ты сделала большую ошибку, дав мне время подумать о том, что происходит. Самоубийственные призывы всегда одни из самых мощных, и ты поместила меня в центр крупнейшего кладбища в стране, со всем этим неиспользованным некромантическим соком. Наверное, думала, это облегчит твой призыв, да? Что ж, для *меня* это сработало. Но я мёртв, Ирис. Я не знаю, как долго продержится эта привязка, и когда поле схлопнется, я стану просто ещё одним трупом».

Звон в ушах стихает, почти достаточно, чтобы слышать приглушённые удары и крики снаружи двери. *О Боже, похоже, они снова хотят войти. Не могут эти люди определиться?*

«Я не верю тебе», — говорит она. «Отчёт Форда…»

«Энглтон это подстроил. Он знал, что у нас утечка; Амстердам это доказал, но он уже заметил классические признаки. Он проинструктировал доктора Майка выдать правдоподобную порцию чуши, намереваясь загнать вас, ребята, в бешенство, чтобы вы себя выдали. Не думаю, что он ожидал, что вы зайдёте так далеко, пытаясь подчинить Пожирателя Душ и выпустить его в коридорах Прачечной».

Она дрожит. Страх или ярость, не могу сказать — впрочем, неважно. Смутно и отдалённо я понимаю, что страх и ярость — это то, что *я* должен чувствовать, но всё, что мне, кажется, удаётся собрать прямо сейчас, — это смутная злобная радость. Ах, злорадство.

*Принеси тазер,* — говорю я своему приспешнику. Я *мог бы* убить её, но она знает слишком много. Так что мне нужно запереть её до прибытия седьмой кавалерии, даже если я развалюсь до того. И, возможно, выбраться из этого склепа, пока твари в воздухе сегодня ночью не вырвались на свободу и не пришли за мной.

«Как ты это делаешь?» — громким шёпотом говорит она. «Ты не должен быть даже жив…»

«Я один из *них*, Ирис, ты не слушала? Я одержим, рекурсивно». *Целься,* — говорю я своему кормильцу. *Эта тебе не нужна, она невкусная*. «Что, вообще говоря, безумие — я никогда не слышал о таком, — но каждый день узнаёшь что-то новое, не так ли?»

Я внезапно отпускаю её и отступаю, давая моему приспешнику чистое поле для стрельбы. Она выпрямляется и начинает поворачиваться, и я понимаю, что просчитался, когда она поднимает свой серп. Я пригибаюсь, когда она бросает, и кормилец стреляет, всё одновременно. Ирис падает; что-то царапает мне плечо и отлетает. *Отойди,* — говорю я своему кормильцу. Затем я иду к кровати и собираю чёрные жертвенные шнуры. Серп нанёс некоторый урон, я понимаю, и я, кажется, истекаю кровью, но я могу беспокоиться об этом, когда свяжу Ирис.

К тому времени, как я заканчиваю связывать ей запястья и лодыжки, я начинаю чувствовать себя странно слабым. Шумы за дверью склепа стихли. *Идите спать,* — говорю я своим кормильцам; они ползают и извиваются в туннелях снаружи, счастливые и пресыщенные пиршеством новой плоти, и им не нужно много уговаривать, чтобы впасть в состояние оцепенения. Становится трудно ясно мыслить. Я знаю, что есть кое-что, что я должен сделать, но… *а, вот*. Я беру окольцованную чёрную папку с импровизированного алтаря Ирис и засовываю под мышку, затем смотрю на своего терпеливого кормильца, который стоит у алтаря с отсутствующим выражением, его глаза светятся в темноте. *Иди ко входу в часовню. Открой двери. Приедет грузовик с людьми. Приведи их сюда, затем спи*.