Резкий вдох у Чоудхури, чья прежняя чопорность испарилась. «Вот для чего был взлом?»

Энглтон кивает. «Как я и сказал, западня с приманкой сработала. Они собираются попытаться украсть Пожирателя Душ, подчинить его своей службе и использовать как Жнеца. Я не могу быть в этом уверен, но полагаю, их логическая цель — разрушить Стену Боли, окружающую Спящего в Пирамиде. Поскольку эскадрилья приземлена, у нас было опасно мало разведданных о состоянии Спящего последние два года — беспилотные облёты пришлось приостановить из-за глюков программного обеспечения управления полётом — и во время ОПЕРАЦИИ КОШМАР ЗЕЛЁНЫЙ пробуждение Спящего будет очевидной целью для культистов. Конечно, логические изъяны в отчёте доктора Форда выплывут наружу несколько позже, и я уверен, что даже если бы они предприняли такую атаку, она бы провалилась, но сопутствующий ущерб среди гражданского населения был бы неприемлем для наших политических хозяев». Его улыбка так же жутка, как у любого планировщика ядерной войны.

«Почему никто не сбросил на пирамиду бомбу?»

Энглтон склоняет голову, обдумывая вопрос Чоудхури. «Существует план для эскадрильи провести такую операцию», — признаёт он. «Но это, вероятно, не сработает и может нарушить Стену Боли. Можем мы обсудить это позже? Полагаю, у нас есть операция, которую нужно провести — сегодня вечером».

«Скажите нам, что делать». Энди кладёт руки на стол. Они белые от напряжения. «Мы сможем вызволить Боба?»

«Надеюсь, что да». Энглтон лезет в карман и достаёт маленькую картонную коробочку. «Вот обычная скрепка. До вчерашнего дня она провела почти пять лет в заднем ящике стола, в непосредственной близости от другой скрепки, которая сейчас прикреплена к фальшивому Меморандуму Фуллера. Скрепки хранились в непосредственной близости внутри усилительной решётки Казимира, разработанной для усиления поля заражения. Она должна быть весьма восприимчива прямо сейчас». Он кладёт её на стол для совещаний и достаёт из нагрудного кармана токопроводящий карандаш. «Если позволите?»

Энглтон кладёт лист чистой бумаги на стол, затем быстро набрасывает странно искривлённый пентакль, с кривыми, отходящими от его главных вершин. Далее, он вытряхивает скрепку из коробки в центр решётки. Затем он достаёт стерильную иглу и выдавливает каплю крови из кончика левого мизинца, позволяя ей упасть на скрепку. Наконец он закрывает глаза.

«Где-то на Норрой… Роуд, — медленно говорит он. — Съезд с Путни-Хай-стрит». Затем он открывает глаза. Свечение из его сетчаток проливается болезненно-зелёным на бумагу, но быстро угасает.

«Разве не проще было бы использовать GPS-трекер?» — язвит Энди.

— --

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ: ЖЕНЩИНА СО СКРИПКОЙ ВХОДИТ В ПАБ.

Прошло полтора часа с тех пор, как Мо говорила с Энглтоном. Она успела заехать домой переодеться и забрать свой аварийный рюкзак, но всё равно прибывает на встречу в популярный винный бар на Нью-Оксфорд-стрит с запасом времени, благодаря своему удостоверению и слегка сбитому с толку полицейскому патрулю. (Отдел внешних связей поднимет шум по этому поводу завтра, но до завтра надо дожить.)

Мужчина средних лет в свободном итальянском костюме уже здесь и ждёт её, сидя в центре безмолвного кольца пустых столиков, в то время как его мертвоглазые телохранители отслеживают пути доступа.

«Миссис О'Брайен», — говорит Панин. «Добро пожаловать».

Она выдвигает стул и опускает свой объёмный рюкзак между ног, садясь. Футляр со скрипкой висит у неё на груди, как солдатская винтовка.

«Добрый вечер, как ты?»

Губы Панина дёргаются. «Вполне хорошо, спасибо. Если вы предпочитаете продолжать на английском…»

«Мой русский очень ограничен», — признаёт Мо. «Моих работодателей в наши дни больше интересует арабский — не говоря уже об энохианском».

«Что ж, давайте выпьем за старые добрые времена, да не вернутся они никогда». Он поднимает бровь. «Что вы будете пить?»

Его английский очень хорош. Мо качает головой. «Лимонад. Я не употребляю алкоголь перед операцией».

Панин оглядывается через плечо. «Лимонад для леди. И бокал домашнего красного для меня».

«Я не знала, что здесь есть обслуживание столиков».

«Здесь нет. У высокого звания есть свои привилегии».

Они ждут удивительно недолго. Охранник приносит заказы, как просили, и возвращается на свой стул в углу. «Энглтон сказал вам, что пошлёт меня», — говорит она, осторожно очерчивая рамки обсуждения.

«Да». Панин кивает. «У нас общие интересы. Другие ведомства двух наших великих держав продолжают препираться, как капризные дети, но мы должны возвыситься над этим, по необходимости. Увы, не всё всегда однозначно». Он лезет во внутренний карман и достаёт бумажник, затем извлекает маленькую портретную фотографию. «Вы узнаёте этого человека?»

Мо несколько секунд смотрит на застывшее лицо, затем поднимает глаза, встречаясь взглядом с Паниным.

«Я не собираюсь начинать с того, что буду вам врать», — говорит она.

Панин заметно расслабляется — это не отражается на его лице, но напряжение в плечах слегка спадает. «Он оставил вдову и двоих маленьких детей», — тихо говорит он. «Но он был мёртв до того, как вы встретили его».

«До того, как…?»

«Он был одним из наших. Я подчеркиваю, *был*. Похищен две недели назад, впоследствии объявился на вашем пороге, одержимый и контролируемый — мы говорим «обращённый» — превращенный в орудие врага».

«Чьего врага?»

Панин смотрит на неё. «Вашего. И моего. Джеймс велел мне сказать вам, что я участвую в КЛУБЕ НОЛЬ с другого ракурса. Чёрное Братство рыбачит не только в британских водах».

«Это не новость. Тем не менее, надеюсь, вы простите меня за то, что скажу: если ваши нелегалы захвачены во время работы за границей, винить местные власти — не…»

«Он исчез в Санкт-Петербурге».

«О. О, мои соболезнования».

«Полагаю, вы видите проблему?»

«Да». Мо отпивает лимонад, выглядит настороженной. «Я была бы очень благодарна, если бы вы рассказали мне всё, что знаете об этом конкретном инциденте. Объяснил ли Энг… Джеймс, почему это представляет для нас особый интерес прямо сейчас?»

«Один из ваших руководителей среднего звена пропал, не так ли?»

«Не точно, пока». Её пальцы сжимают стакан. «Но он вне связи, и есть признаки того, что что-то пошло очень плохо, совсем недавно. У нас есть поисковики, ищущие его прямо сейчас. Всё, что вы можете сказать, прежде чем я проведу брифинг для группы захвата…»

«Вы будете проводить брифинг…» — глаза Панина невольно скользят к футляру со скрипкой. «Ах, вот оно что». Он настороженно смотрит на неё. «Что вам известно о Братстве Чёрного Фараона?»

«Столько же, сколько любому постороннему — недостаточно. Давайте посмотрим: нынешняя группа впервые всплыла в Королевстве Югославия после установления там монархии, но их корни расходятся: радикалы из числа белых русских эмигрантов, масоны из Триеста, австрийские банкирские семьи с секретами, погребёнными в их семейных часовнях. Все крайние консерваторы, даже реакционеры, с корзиной странных верований. Это они реорганизовали Братство и вернули его к деятельности после разгрома в конце девятнадцатого века. Они, конечно, больше не базируются в Сербии, но многие из них бежали в Соединённые Штаты непосредственно перед началом войны; в этом и беда с этими культами, они фрагментируются и возрождаются, когда по ним бьёшь».

«Позвольте освежить вашу память. В Америке они внедрились — некоторые говорят, основали — Свободную Церковь Вселенского Царства как местную подставную организацию. Они так делают везде, захватывая осколок более крупной, более респектабельной организации; в Египте они используют некоторые из наиболее экстремистских мечетей Братства мусульман. В Америке… Свободная Церковь — это маленькое, замкнутое братство, настолько далёкое от мейнстрима, что даже Ассамблея Провидческих Министерств Колчана, от которой они первоначально отделились, осудила их за еретические обряды. Некоторые из старейшин Церкви на самом деле являются посвящёнными первой степени Чёрного Братства; последователи — это смесь христиан-верующих, которых они считают простаками, и иждивенцев и послушников Братства. Церковь в основном базируется в Соединённых Штатах — там очень трудно выступать против какой-либо церкви, даже если её подозревают в прикрытии другой организации, они слишком серьёзно относятся к свободе вероисповедания — но у неё есть миссии во многих странах. Не в России, спешу добавить. Природа доктрины Церкви делает личную цену членства очень высокой — они, как правило, бедны, с большими семьями — и препятствует дезертирству из рядов; кроме того, Братство может использовать низкоуровневые иллюзии, чтобы удерживать овец в стаде. Мы слышим мало что, кроме слухов о самом Братстве; несмотря на пятидесятилетние попытки внедрения, нам не удалось проникнуть в них. Их дисциплина ужасает. Мы слышали истории о ритуальных убийствах, инцесте и каннибализме. Я обычно отбрасывал бы их — кровавый навет очень стар и очень безобразен — но соучастие в военных преступлениях неоднократно использовалось, чтобы связать детей-солдат обязательствами в армиях Конго, и у меня есть некоторые доказательства, что *эти* практики изначально были предложены миссионером из Братства…»

Мо вздрагивает. «Едят ли они своих собственных детей или нет, у них нет проблем с тем, чтобы есть чужих».

«У вас есть доказательства этого?» — Панин подаётся к ней с жадностью.

«Я *видела* это». Панин вздрагивает от страстности её ответа. «Хотя, возможно, к тому моменту они уже не были строго людьми — они были полностью одержимы…»

«Это была амстердамская история, не так ли?»

Мо застывает на несколько секунд. Затем она снова глубоко вздыхает и поспешно отпивает лимонад, затем вытирает рот. «Да».

«Каннибализм — очень мощный инструмент, знаете ли. Нарушение любого сильного табу — оно может быть использовано для множества целей, привязок и гейсов. Величайшее табу, убийство, даёт два вида силы, конечно, и жизнь жертвы, и собственную волю убийцы к нарушению…»

Мо качает головой, поднимает руку. «Мне не нужна эта лекция прямо сейчас».

«Хорошо». Панин потягивает вино. «Простите, но… есть личная связь?»

«Что?»

«Вы кажетесь непомерно расстроенной…»

«Да». Она смотрит на свои руки. «Пропавший офицер — мой муж».

Панин ставит бокал и очень медленно откидывается назад, с крайней степенью самообладания человека, который только что осознал, что сидит за одним столом с большой, тикающей бомбой. «Я могу чем-то помочь?»

«Да». Она поднимает свой стакан и осушает его, затем с громким стуком ставит обратно на стол. «Вы можете сказать мне всё, что вам позволено, о том, почему Свободная Церковь привлекла ваше внимание. И что, по-вашему, они замышляют». Она оглядывается. «Сейчас, возможно, самое время проверить вашу защиту». Бар наполняется, но другие посетители после работы все толпятся подальше от стола, за которым сидят Мо и Панин, словно их окружает стеклянная сфера.

Панин кивает. «Защита адекватна», — уверяет он её. «Что касается Церкви, мне нужно рассказать вам историю Революции.

«Во время нашей гражданской войны — войны, расколовшей семьи и убившей дух нации, закончившейся победой Ленина в 1922-м, — многие фракции сражались против красных; и по мере того как традиционное белое руководство рушилось, на первый план выходили странные оппортунисты. В Сибири был один очень странный, очень злой человек, барон по рождению, немецкого происхождения: Роман Фёдорович фон Унгерн-Штернберг, или Унгерн фон Штернберг, как он себя называл. Штернберг был монстром. Раннее увлечение восточным мистицизмом навсегда искривило его разум, а потом он кое-что нашёл… Он был личным другом Богдо-хана, массового отравителя и, по совместительству, монгольского аналога Далай-ламы. Во время гражданской войны Штернберг управлял лагерем смерти близ Даурии, к востоку от Байкала. Белые отправляли эшелоны смерти к Штернбергу, и он использовал их груз для своих собственных ужасных целей. Говорят, что на холме в лесу над Даурией его люди убивали пленных красных, привязывая их к молодым деревьям и разрывая на части живьём. Летом Штернберг ходил на тот холм и разбивал там лагерь под звёздами, в окружении костей и расчленённых кровавых останков своих врагов. Говорили его солдаты, что это было единственное время, когда он был спокоен. Он был *ужасным* человеком, даже по меркам времени террора».

Мо кивает. «Он был членом Братства?»

Панин облизывает губы. «Штернберг не поклонялся Иат-Хотепу; когда он находил таких, он убивал их, обычно плетьми, пока живая плоть не опадала с их костей. По сути, мы на самом деле не знаем, *кем* он был. Мы знаем, что он *делал*, однако. Это было одним из великих произведений докомпьютерной некромантии, и для его достижения потребовались жрецы Чёрного Будды, вскормленные кровью и плотью жертв Штернберга.

«Есть места, где стена между мирами тонка. Многие из них находятся в Центральной Азии. Жуткие полуночные ритуалы Богдо-хана — те, которые он запивал, чтобы забыть, так сильно, что ослеп, — там было истинное видение, видения древнего плато на чужой планете, где Спящий в Пирамиде лежит безглазый и немёртвый. Богдо был в *ужасе*. Когда его друг Унгерн-Штернберг предложил ему единственную валюту, способную купить облегчение от этих видений, — жизни десятков тысяч жертв, — Священный Сияющий, восьмое воплощение Богдо-гэгэна и Хан Монголии, упал ему на плечо и пролил кровавые слёзы, обещая вечную дружбу.

«Жрецы двора Богдо работали вместе с палачами Унгерн-Штернберга, чтобы возвести стену вокруг пирамиды, послать отряды смерти, ковыляющие в холодном разреженном воздухе на Плато Спящего, чтобы воздвигнуть ограду из насаженных на кол жертв. Никаких контрмер против Спящего не создавалось в таком масштабе долгие годы, пока ваши ВВС не начали свою программу оккультного наблюдения в 1970-х. Что касается Штернберга» — Панин пожимает плечами — «он продолжил поддерживать не ту сторону в гражданской войне. Но это не наша забота».