Мне нужно уйти с дорожки. Беда в том, что идти некуда…

*Погоди-ка,* — думаю я. *Вижу ли я истину?*

С промежуточными путями вот что: требуется немалая сила, чтобы открыть врата, и я не заметил никаких пентаклей и алтарей, задрапированных выпотрошенными козами, во время своей прогулки через умирающий торговый центр. С другой стороны, требуется относительно мало сил, чтобы создать иллюзию, обеспечивающую иллюзию тёмной тропы. Задыхаясь, я тянусь к телефону, включаю его и замедляю шаг ровно настолько, чтобы видеть дисплей. Кровавые Руны, детектор амулетов, навожу камеру на дорожку…

Серебряная нить, исчезающая за поворотом впереди. Я панорамирую в сторону, и камера размывается, затем проясняется, показывая мне обычную английскую крапиву и редко посаженный ряд деревьев, подрезанных далеко от дорожки. Светло, и земля в пятнах летнего дневного света, фильтрующегося сквозь ветви над головой. *Попался*. Я резко сворачиваю в сторону, к угрожающей живой изгороди справа, замедляясь, сфокусировав взгляд на экране телефона, пока тени тернистой стены нависают надо мной…

И я прорываюсь сквозь заросли крапивы по пояс и едва не врезаюсь в молодой бук, когда живая изгородь и грозовое небо исчезают, как иллюзия, которой они были.

«Ой\!» — ругаюсь я шёпотом, жгучие, яркие укусы крапивы поднимаются на тыльной стороне руки с телефоном. Я осматриваю склон выемки, через которую проходит дорожка. Да, она знакома. Я здесь уже был, или где-то очень похожем. За исключением отсутствия пешеходов, выгуливающих собак, или велосипедистов, едущих из одной части города в другую, это могла бы быть обычная велосипедная дорожка. Но эта была отгорожена; любой, начинающий движение по ней, кто не нужен, почувствует лёгкое чувство страха, со временем перерастающее в острую уверенность, что ему нужно быть где угодно, только не здесь.

Я тапом возвращаю телефон на стартовый экран и ищу сигнал. Нет ни полоски. Это невозможно в центре города в крупной сети, но ноль. У плохих парней, что, глушилка? Неслыханно. И они знали достаточно, чтобы устроить ловушку прямо у Новой Пристройки, специально для меня… это плохие новости. Я сажусь за дерево, убедившись, что меня скрывает от дорожки заросль крапивы, и затем делаю то, что давно пора: пишу электронное письмо двум людям, которым, как я знаю, могу доверять — Энглтону и Мо. Айфон достаточно умён, чтобы продолжать искать соединение и отправить письмо, как только появится сигнал. Затем я составляю немного другое письмо целой куче людей, которым не совсем доверяю, не забыв включить в список получателей Энглтона и Мо, и отправляю его. *Вот* это должно вызвать переполох. Сердцебиение почти приходит в норму к тому времени, как я заканчиваю, и лёгкие уже не горят, так что я убираю телефон во внутренний карман пиджака и встаю.

*Щелк-клак*. «Не двигаться».

**12.

КОНТРМЕРЫ**

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ, ПО ДРУГУЮ СТОРОНУ ЗАЗЕРКАЛЬЯ:

«Слушай, давай я введу тебя в курс. Меня отстранили с сохранением содержания. Мне нужно, чтобы ты привезла мне амулет, как можно скорее. Я сейчас направляюсь домой, но я *неразборчиво* и у меня *неразборчиво* ты можешь найти его и сказать ему, что *неразборчиво* —»

Мо вздыхает, раздражённая, когда её телефон три раза пикает и отключает Боба. Она ждёт пять секунд, затем нажимает повторный набор. Соединение происходит мгновенно.

«Здравствуйте, вы позвонили на голосовую почту…»

Она убирает телефон, оставляя его на потом. Боб, очевидно, в зоне с плохим приёмом, но если он направляется домой, они смогут обменяться новостями через пару часов. Отстранение — плохая новость для Боба, но она наполовину ожидала этого. Они оба были под слишком большим давлением в последнее время: история с культистами, предполагаемая утечка, все прочие мелочи жизни оперативного сотрудника организации, находящейся под растущим напряжением. *Все* сейчас под напряжением; даже те, кто не имеет допуска к бомбе доктора Майка.

Мо направляется к безликой промзоне в пригороде, недалеко от Кройдона, куда переехали некоторые из более технических отделов, пока перестраивается Сервис-хаус. Она добирается на метро, затем на пригородной электричке и, наконец, на автобусе, всё время не выпуская из рук футляр со скрипкой. Дорога занимает полтора часа: стоять висеть в угрюмом молчании, наедине со своими тревогами об уликах, которые она изъяла из мастерской мистера Дауэра. Она едет под взглядами камер; камеры на платформах метро, камеры в вестибюлях вокзалов, камеры в автобусах. Многие из них подключены к сети «Скорпионий Взор», части огромной сети слежения, которую правительство плетёт, чтобы обезопасить нацию в последние дни. Но последние дни, возможно, наступят со взрывом, на два-три года раньше ожидаемого…

Она проходит сотню метров до въезда на парковку, затем входит в ничем не примечательную приёмную офиса в здании без окон. Простая вывеска на высоком заборе с колючей проволокой снаружи гласит, что это собственность ООО «Инвикта Секьюрити», а изображение свирепой немецкой овчарки под вывеской обещает тёплый приём потенциальным взломщикам. Обе вывески, конечно, врут: в здании сейчас размещается большая часть Отдела оккультной криминалистики, и нет простого способа визуально изобразить протеинообразные, студенистые ужасы, которые по ночам расползаются по территории.

«Здравствуйте, «Инвикта»…» — синий мундир за стойкой замолкает. «Доктор О'Брайен. Могу я увидеть ваш пропуск, пожалуйста?»

Мо предъявляет своё удостоверение. «Привет, Дэйв. Доктор Уильямс у себя?»

«Думаю, да». Дэйв тыкает в свой компьютерный терминал. «Да, он отмечен. Вам нужно к нему?»

«У меня дело. Можете вызвать его?»

«Сделаем». Дэйв наводит на неё веб-камеру на штанге, затем распечатывает временный бейдж. «Вот, носите это. Действительно для зон один и два, вы знаете правила».

«Да». Мо не улыбается. В отличие от Новой Пристройки, где в основном работают с бумагой (кроме оружейной), ООК занимается физически — а в некоторых случаях и духовно — опасными материалами. Доступ во внутренние зоны ограничен не просто так.

Пока Дэйв вызывает доктора Уильямса, Мо устраивается на одном из синих кресел в зоне ожидания и рассеянно листает журналы на журнальном столике: *«Дайджест криминалистики»*, *«Ежемесячник огнестрельных ранений»*, *«Какой? ПЦР»*. Её мысли за тысячу километров от статей, но они служат отвлечением для глаз. Она раскрыла один из журналов на цветном развороте с извлечёнными пулями жертв преступлений, когда на неё падает тень. «Мо\! Какими судьбами?»

Она поднимает взгляд, выдавливая улыбку. «Ник? Ты занят? Можем обсудить это в твоём кабинете?»

Пять минут спустя, очередной кабинет без окон с заваленными книгами полками и слишком большим количеством картотечных шкафов. «Что ты мне принесла?» — спрашивает он. Лысеющий, под пятьдесят, Ник — ведущий научный сотрудник в этой конкретной лаборатории.

«Особая работа». Мо делает паузу. «Совершенно секретно».

«Совершенно… О *чёрт*. Скажи, что это не так».

Она качает головой. «Думаю, это скорее утечка, чем внутренняя работа, но даже так, это для тебя, не для офисного мальчика на побегушках. Только для твоих глаз». Она достаёт из сумки контейнер со скрепками из мастерской мистера Дауэра и маленький степлер из-за его кассы и кладёт их на рабочий стол напротив стола доктора Уильямса. «Владелец этих предметов был убит примерно сорок восемь часов назад. Он только что подготовил для меня специальный отчёт. Я почти уверена, что убийца забрал отчёт, и, зная Джорджа — жертву — он бы скрепил его скрепкой или степлером. Так что мне нужны полные данные по верхней копии — и локатор».

Доктор Уильямс присвистывает сквозь зубы. «Немногого же ты хочешь, да?» — пауза. «Когда тебе это нужно?»

«Прямо сейчас». Мо ставит футляр со скрипкой на стул для посетителей и отпускает его. «Это очень срочно».

«О. Я могу сделать это к восьми вечера, если…»

«Нет». Она улыбается, позволяя ему увидеть свои зубы. «Когда я сказала *сейчас*, я имела в виду *прямо сейчас*».

«Что такого срочного?» — Уильямс, не желая торопиться, скрещивает руки на груди и смотрит на неё.

«Ты в списке рассылки по КЛУБУ НОЛЬ?»

Лицо Уильямса становится пепельным. «Это была та история в Амстердаме, да?»

«Они и здесь тоже. Документ, о котором идёт речь, — это подробный отчёт об *этом*». Она указывает на футляр со скрипкой. «Тот, у кого сейчас отчёт, почти наверняка действующий вражеский агент, и могу ли я напомнить тебе, что предмет, за которым они охотятся, сейчас в твоём офисе?» Её улыбка испаряется. «Тебе правда стоит поскорее выпроводить меня отсюда…»

— --

СУЩЕСТВУЕТ ФИЛОСОФИЯ, КОТОРОЙ МНОГИЕ ЛЮДИ РУКОВОДСТВУЮТСЯ в жизни, и она такова: жизнь — это бутерброд с дерьмом, но чем больше у тебя хлеба, тем меньше дерьма тебе приходится есть.

Такие люди часто бывают эгоистичными отродьями в детстве и с возрастом не становятся лучше: вспомните скользкого подхалима из старших классов, который вырос в банкира-инвестиционщика, или риелтора, или одного из тех консерваторов с рукопожатием «как дела, мой дорогой» и часами «Ролекс».

(Это не значит, что все риелторы, банкиры или консерваторы эгоистичны, но это образы жизни, которые предоставляют возможности людям определённого склада обогащаться за счёт других. Потерпите.)

Есть другая философия, которой люди руководствуются в жизни, и она звучит так: *ты будешь делать, как я скажу, или я сделаю тебе больно*.

Это мелкий авторитаризм, и он часто передаётся по наследству. Папа — диктатор, мама — под каблуком, а дети молчат, если знают, что для них хорошо, — и при этом впитывают урок, что бездумное подчинение — единственный безопасный путь. Эти дети часто сами вырываются, но некоторые — нет. Они вырастают головорезами, неуверенными в себе и боящимися неопределённости, нетерпимыми и неспособными терпеть пререкания, готовыми применять насилие, чтобы получить желаемое.

Позвольте мне нарисовать вам диаграмму Венна с двумя кругами, обозначающими множества индивидов. Они пересекаются: жадные и авторитарные. Давайте закрасим область пересечения другим цветом и подпишем её: *опасно*. Жадность сама по себе не обязательно опасна, и мелкие авторитаризмы обычно не опасны за пределами их непосредственного окружения, но когда вы сочетаете одно с другим, получаются гангстеры, диктаторы и проповедники, изрыгающие ненависть.

Есть третья философия, которой — к счастью — руководствуется лишь крошечное меньшинство людей. Её сложнее сформулировать, но начинается она так: *в начале была бесконечная пустота, и пустота породила Древних, и мы были созданы, чтобы быть их рабами, и они вернутся на Землю в ближайшем будущем, и только добровольно подчинившись их малейшей прихоти, мы можем надеяться выжить* —

А теперь давайте наложим на диаграмму ещё один круг и впишем крошечный участок, где он пересекается с двумя другими кругами, и подпишем его самым чёрным цветом: *здесь водятся монстры*.

Жадность: *есть*. Авторитаризм: *есть*. Поклонники самых причудливых, античеловечных монстров, которых только можно вообразить: *есть*. Это Братство Чёрного Фараона (и их маски, такие как Свободная Церковь Вселенского Царства) и все им подобные. Ненавистные, опасные, неприятные, жадные и во всех отношениях плохие люди, с которыми лучше не иметь никаких дел, если есть возможность.

Есть только одна проблема с этой картиной…

Та часть про *в начале была бесконечная пустота*?

Они правы.

(Упс.)

Вот в чём проблема:

Мы живём в чудовищно разветвлённой мультивселенной, где большая часть размерностей пространства-времени скрыта от нашего взгляда — свёрнута в замкнутые петли, запрятана в мнимые пространства — но то, что мы можем наблюдать, — крошечная доля от всего, в чём мы живём. Магия, то, с чем я имею дело в офисе на ежедневной основе, включает косвенное манипулирование потоками информации через эти невидимые измерения и общение с внепространственными сущностями, обитающими в других местах. Я прикладной вычислительный демонолог — как я могу *не* верить в эту чушь?

Не в ту часть про изначальное творение, о нет. Такие существа, как Ньяр лат-Хотеп, не лепили нас из чёрной глины дельты Нила: у меня нет претензий к современной космологии. Но тем из них, кто интересуется нашим видом, полезно, чтобы люди верили в такие мифы, и поэтому они поощряют культистов-придурков в их погоне за запретными знаниями.

Мы не одиноки в этом космосе; мы даже не одиноки на этой планете, как может подтвердить любой, кто встречался с СИНИМ АИДОМ (есть причина, по которой все эти куполообразные подводные города будущего так и не были построены в 1950-х)… и не заставляйте меня начинать про ГЛУБИННУЮ СЕМЁРКУ, тех, кто таится в раскалённых добела глубинах. Но наши соседи, Глубинные и Хтонические, приспособлены к совершенно иным биосферам. Нет колониального пересечения, которое привело бы нас к конфликту — и это очень хорошо, потому что результатом был бы очень быстрый *Game Over: Люди проигрывают*.

То, что не даёт мне спать по ночам, совсем не так доступно, как Глубинный. (Чёрт, я *работал* с Глубинным. Оставил часть души с ней. Неважно.) То, что меня ужасает, — это сине-зелёные черви, извивающиеся и светящиеся вторжения, мельком увиденные во внезапно опустевших глазах бывшего коллеги; разумы, терпеливые и непостижимо древние, находящие забаву в наших мучительных корчах; Мозги Больцмана из хаотических, некротических глубин далёкого будущего, тянущиеся назад сквозь истончающуюся ультраструктуру пространства-времени, чтобы праздно играть с нашей реальностью. Вещи, которые ходят «бум» в ночи вечной. Вещи, которые едят нас…

Есть четвёртая и последняя философия, которой некоторые из нас руководствуются в жизни, и она сводится к этому: *не уходи спокойно в эту тёмную ночь*. Нарисуйте четвёртый круг на этой уже переполненной диаграмме Венна, и вы увидите, что, хотя он пересекается с кругами жадности и авторитаризма и даже имеет крошечное пересечение с жадной авторитарной частью, он *не совсем* пересекается с третьим кругом — кругом поклонников. Он держит зеркало перед их саморазрушением. Назовите это кругом некромантических отступников. Вот где стою я, жадный я или авторитарный, или и то и другое. (Не думаю, что я либо то, либо другое, но как я могу быть уверен?)