Иисуса схватили, с гиканьем и свистом поволокли по камням среди маслин и кипарисов, повели через Долину Кедров в Иерусалим и доставили во дворец Каиафы, где уже собрался синедрион, чтобы судить бунтовщика.

Было холодно. Слуги развели во дворе огонь и грелись. Время от времени из дворца выходили левиты и сообщали новости. От рассказов о том, как его истязали, волосы вставали дыбом на голове. Что за хулу изрекал окаянный о Боге Израиля, о Законе Израиля, о святом Храме, который он обещает разрушить, а место, на котором стоит Храм, посыпать солью!

Плотно закутавшись и глубоко втянув голову в плечи, во двор проскользнул Петр. Он уселся у огня, протянув к нему руки, грелся и с ужасом слушал новости. Проходившая мимо служанка увидела его и остановилась.

– Эй, старче, – обратилась она к Петру, – что это ты прячешься от нас? Подними-ка голову, дай взглянуть на себя. Сдается мне, что ты тоже был вместе с ним.

Услыхав эти слова, несколько левитов подошли ближе. Петр испугался.

– Клянусь, – сказал он, поднимая руку, – что не знаю я этого человека!

Он направился было к выходу, но тут другая служанка заметила, что он собрался уйти, и протянула к нему руки:

– Эй, старче, куда ты? Ты был вместе с ним, я видела тебя!

– Не знаю я этого человека! – снова воскликнул Петр, отстранил девушку и прошел дальше, но уже в воротах двое левитов остановили его, схватив за плечи, и хорошенько встряхнули.

– Говор тебя выдал! – закричали левиты. – Ты галилеянин, его ученик!

Петр принялся клясться, божиться и кричать:

– Не знаю я этого человека!

Тут во дворе прокричал петух, и Петр оторопел, вспомнив слова Учителя: «Петр, Петр, прежде, нежели пропоет петух, ты трижды отречешься от меня!» Он вышел, сжавшись всем телом, и зарыдал.

Светало. Небо покраснело, наполнившись кровавым багрянцем. Из дворца выбежал возбуженный, бледный левит.

– Первосвященник рвет на себе одежды. Теперь злодей говорит: «Я – Христос, Сын Божий!» Все старейшины повскакивали с мест, рвут на себе одежды и кричат: «Смерть! Смерть!»

Появился другой левит.

– Сейчас его поведут к Пилату. Только он имеет право выносить смертный приговор. Дайте им пройти. Двери открываются!

Двери распахнулись, показались вельможи Израиля. Первым медленно ступал возбужденный первосвященник Каиафа. Следом шли старейшины – множество бород, лукавые, злокозненные глаза, беззубые рты, злые языки. И все они кипели от злости, так что пар поднимался. Позади молча шел скорбный Иисус, с головы которого стекала кровь от побоев.

Во дворе раздалось гиканье, смех, ругательства. Петр вздрогнул, прислонился к косяку ворот и заплакал. «Эх, Петр, Петр, – тихо бормотал он. – Трус, лжец и предатель! Подними голову и крикни: «Я с тобой!» И пусть тебя потом убьют!» Он терзал, бередил свою душу, но тело его оставалось на том же месте, прислонившись к дверному косяку, и дрожало.

На пороге Иисус споткнулся. Он пошатнулся, вытянул руку, ища, обо что бы опереться, и схватил Петра за плечо. Тот окаменел от ужаса, не в силах даже рта раскрыть, и застыл неподвижно. Он почувствовал, как рука Учителя вцепилась в него, не желая отпускать. Еще не совсем рассвело, стоял голубой полумрак, и Иисус даже не повернул головы, чтобы взглянуть, за что же он ухватился, пытаясь устоять на ногах. Он выпрямился и снова двинулся в окружении воинов вслед за старейшинами к Башне Пилата.

Пилат к тому времени уже проснулся, принял ванну, умастил тело благовониями и в раздраженном состоянии духа отправился на верхнюю террасу Башни. Никогда не был ему по душе день Пасхи, когда, захмелев от своего Бога, евреи впадали в безумие и всякий раз затевали ссору с римскими солдатами, что в этот год могло привести к резне, которая вовсе не была выгодна Риму. А нынешняя Пасха несла с собой еще и другие неприятности: может быть, это и к лучшему, если евреи предадут распятию злополучного юродивого Назарея. Негодное племя!

Рука Пилата сжалась в кулак. Им вдруг овладело упрямое желание спасти этого юродивого; не потому, что тот был не виновен (ведь что такое «не виновен»?), и не потому, что он жалел его (недоставало ему еще евреев жалеть!), но чтобы досадить негодному еврейскому племени.

Под окнами Башни раздались громкие крики. Пилат нагнулся и увидел, что двор наполнился еврейским сбродом, разъяренная толпа переполнила портики и террасы Храма. В руках у всех были палицы и пращи, с гиканьем и свистом люди толкали и пинали Иисуса, а римские солдаты охраняли его, подталкивая к огромным воротам Башни.

Пилат вошел внутрь, уселся на украшенном массивной резьбой кресле, ворота распахнулись, и два мавра исполинского роста втолкнули Иисуса. Одежды его были разорваны в клочья, лицо все в крови, но голова была высоко поднята, а глаза сияли каким-то безмятежным, отрешенным от мира светом.

Пилат улыбнулся.

– Вот ты снова передо мною, Иисус Назарей, царь иудеев. Говорят, тебя хотят умертвить.

Иисус глянул через окно на небо. Мысли его витали где-то далеко от тела. Он молчал.

Пилат разозлился и крикнул:

– Оставь небо в покое, смотри на меня! Или ты не знаешь, что в моей власти освободить тебя или отправить на крест?!

– Ты не имеешь надо мной власти, – спокойно ответил Иисус. – Один только Бог имеет.

Внизу раздались яростные голоса:

– Смерть! Смерть!

– Что это их так взбесило? – спросил Пилат. – Что ты им сделал?

– Я провозглашал им истину, – ответил Иисус.

Пилат улыбнулся.

– Какую истину? И что такое «истина»?

Сердце Иисуса сжалось: вот каков мир, вот каковы его правители – спрашивает, что такое истина, а сам смеется.

Пилат выглянул в окно. Он вспомнил, что не далее, как вчера схватили Варавву за убийство Лазаря. Согласно старинному обычаю в день Пасхи римляне освобождали одного из осужденных.

– Кого вы желаете, чтобы я освободил? – крикнул Пилат. – Иисуса, царя иудеев, или разбойника Варавву?

– Варавву! Варавву! – завопил народ.

Пилат крикнул стражников, указал на Иисуса и велел:

– Отхлестайте его, наденьте ему на голову терновый венец, заверните в багряницу и дайте в руки длинную трость вместо царского скипетра. Это царь, так облачите же его по-царски!

Пилат подумал, что, если Иисуса представить народу в столь плачевном виде, народ может сжалиться.

Стражники схватили Иисуса, привязали к колонне и принялись хлестать плетями и плевать на него, затем сплели венец из терниев, который затянули у него на голове, да так, что кровь залила лоб и виски, набросили на плечи багряницу, вложили в руки длинную трость и привели к Пилату, а тот при виде его не мог удержаться от смеха.

– Добро пожаловать, Величайший! Иди-ка сюда, представлю тебя твоему народу!

Он взял Иисуса за руку и вывел на террасу.

– Се человек! – крикнул Пилат толпе.

– Распять его! Распять! – снова завопил народ.

По приказу Пилата ему принесли таз и кувшин с водой, он наклонился и стал мыть руки на глазах у толпы.

– Я мою, умываю руки, – сказал он. – Не я проливаю кровь его. Я не виновен. Берете на себя грех?

– Кровь его на наших главах и главах детей наших! – загудел народ.

– Возьмите его в свое удовольствие! – сказал Пилат.

Иисуса схватили, взвалили на него крест, стали оплевывать, бить и подгонять пинками в направлении Голгофы. Он зашатался – крест был тяжел – посмотрел вокруг в надежде увидеть кого-нибудь из учеников, который кивнет ему, пожалеет его. Он смотрел, смотрел, но так никого и не увидел. Тогда он вздохнул и прошептал:

– Благословенна да будет смерть! Слава Тебе, Боже!

А тем временем ученики забились в таверну Симона Киренянина и ожидали, когда кончится распинание, чтобы с наступлением ночи уйти, не попадаясь никому на глаза. Притаившись за бочками, они прислушивались к тому, что происходило на улице. До слуха их доносился шум радостной толпы – все, женщины и мужчины, спешили на Голгофу. Они отменно справили Пасху, наелись до отвала мяса, напились вдоволь вина и теперь спешили посмотреть, как будет происходить распинание.

Ученики вслушивались в доносившийся с улицы шум и дрожали. Время от времени раздавалось тихое всхлипывание Иоанна, иногда поднимался Андрей, прохаживался взад-вперед по таверне и грозился, а Петр ругался и сквернословил из-за того, что ему не хватило мужества и смелости заявить о себе открыто и принять смерть вместе с Учителем… Сколько раз он клялся ему: «Вместе с тобой до смерти, Учитель!», а теперь, когда смерть приблизилась, он забился за бочки.

Иаков разозлился.

– Довольно хныкать, Иоанн, ты ведь мужчина! – сказал он. – А ты, молодчина Андрей, сядь уже и перестань подкручивать усы! Идите все сюда, подумаем, что дальше делать. Что если он и вправду Мессия? Если через три дня он воскреснет, с какими рожами предстанем мы перед ним? Об этом вы подумали? Что ты скажешь, Петр?

– Если он Мессия, то нам несдобровать, вот что я скажу, – в отчаянии произнес Петр. – Я ведь уже говорил, что успел трижды отречься от него.

– Если он и не Мессия, нам все равно несдобровать, – ответил Иаков. – А ты что скажешь, Нафанаил?

– Скажу, что нужно уносить ноги: Мессия он или нет, нам несдобровать.

– А его как же – так и бросим на произвол судьбы? Разве это вынесут сердца ваши? – спросил Андрей, направляясь уже к двери, но Петр удержал его за одежду.

– Сиди смирно, пока тебя не разорвали в клочья. Поищем другое средство.

– Какое еще средство, лицемеры и фарисеи? – прошипел Фома. – Давайте поговорим начистоту, и нечего тут краснеть: мы открыли дело, вложили в него все наши денежки. Да, это торговля и нечего пялиться на меня со злостью! Мы занимались торговлей: ты – мне, я – тебе. Я отдал свой товар – гребни, катушки, зеркальца, чтобы получить взамен Царство Небесное. И вы поступили точно так же: кто отдал челн, кто – овец, кто – покой, а теперь все труды пошли насмарку, мы разорились, все наше добро пошло к дьяволу, а теперь смотрите, как бы и саму жизнь не потерять! Что тут еще скажешь? Спасайся кто может!

– Правильно! – воскликнули Филипп и Нафанаил. – Спасайся кто может!

Петр встревоженно посмотрел на Матфея, который сидел в стороне, наставив свои огромные уши, не издавая ни звука.

– Ради Бога, Матфей, не записывай этого: лучше прикинься глухим, не выставляй нас посмешищем на веки вечные!

– Успокойся, – ответил Матфей, – я свое дело знаю. Много я вижу, много слышу, но отбираю то, что нужно. Единственное, о чем я вас прошу, – для своей же пользы примите какое-нибудь благородное решение, покажите себя молодцами, чтобы я мог написать об этом и прославить вас, бедняги. Вы ведь апостолы, а это дело нешутейное!

Тут дверь распахнулась от удара ногой, и в таверну вошел Симон Киренянин. Одежда на нем была изорвана, лицо и грудь залиты кровью, правый глаз вспух и слезился. Он ругался и рычал. Сбросив с тела остававшиеся на нем лохмотья, Симон погрузил голову в кадку, где ополаскивал от вина стаканы, схватил полотенце, вытер верхнюю половину тела, не переставая при этом рычать и плеваться. Затем он подставил рот под кран бочки, выпил, услышал за бочками шум, заглянул туда, увидел сгрудившихся в кучу учеников и разозлился.

– Тьфу, чтоб вам пропасть, шкуры негодные! – закричал Симон. – Так вот бросают в беде своего предводителя, так вот бегут с поля битвы, негодные галилеяне, негодные самаритяне, ничтожества!

– Души наши хотели, Симон, – ответил Петр, – души наши хотели, одному Богу известно, как, да вот тела…

– Пропади ты пропадом, болтун! При чем здесь тело, если душа хочет! Все становится душой: и палица в руке, и одежда на теле, и камень под ногой – все, все! Вот, смотрите, трусы, тело мое все в синяках, одежда превратилась в лохмотья, а глаза готовы вытечь! А почему? Чтоб вам пропасть, негодные ученички! Да потому, что я вступился за вашего Учителя, вышел один на один со всем народом – я, хозяин таверны, презренный Киренянин! А почему я это сделал? Потому что верил, что он Мессия, который на следующий день сделает меня великим да могучим? Нет, совсем не потому! Потому что было задето мое самолюбие – будь оно неладно! – и я в том не раскаиваюсь!

Он ходил туда-сюда, пиная скамьи, плевался и извергал ругательства. Матфей сидел как на иголках – ему хотелось узнать, что произошло у Каиафы, у Пилата, что сказал Учитель, что кричал народ, чтобы занести все на страницы рукописи.

– Если ты веруешь в Бога, брат мой Симон, – сказал он, – успокойся и расскажи нам, что произошло: как, когда и где и сказал ли какое слово Учитель.

– Конечно же, сказал! – отозвался Симон. – «Да будьте вы неладны, ученики!» – вот что он сказал, записывай! Что ты на меня уставился? Возьми тростинку и пиши: «Будьте вы неладны!»

Плач раздался за бочками, Иоанн с визгом катался по полу, а Петр бился головой о стену.

– Если ты веруешь в Бога, Симон, – снова взмолился Матфей, – расскажи нам всю правду, чтобы я записал все, как было. Разве ты не понимаешь, что от слов твоих зависят теперь судьбы мира?

Петр еще раз ударился головой о стену.

– Не отчаивайся, Петр, – сказал хозяин таверны. – Я сейчас скажу тебе, что нужно сделать, чтобы прославиться на века. Слушай! Сейчас его будут вести здесь, я уже слышу шум. Встань, распахни бесстрашно дверь, возьми у него крест и взвали себе на плечи: тяжел он, чтоб ему пропасть, а бог ваш слишком уж тщедушен и совсем измучился.

Он засмеялся и пнул Петра ногой.

– Ну что, сделаешь это? Хочется посмотреть!

– Я бы сделал, клянусь, если бы не толпа, – захныкал Петр. – Она из меня отбивную сделает.

Хозяин таверны яростно сплюнул.

– Пропадите вы пропадом! – крикнул он. – Неужели никто из вас не сделает этого? Ты, висельник Нафанаил? Ты, головорез Андрей? Никто? Неужели никто? Тьфу, чтоб вам пропасть! Эх, злополучный Мессия, ну и полководцев же выбрал ты, когда вздумал покорить весь мир! Меня нужно было выбрать, меня, хотя по мне и веревка и кол плачут! Зато у меня есть самолюбие, а когда есть самолюбие, пусть ты даже пьяница, злодей да лжец, но ты – мужчина! А коль нет самолюбия, что толку с того, если ты голубка невинная? Ты и гроша ломаного не стоишь!

Он снова сплюнул, подошел к двери, распахнул ее и, тяжело дыша, стал на пороге. Улицы были полны народу. Мужчины и женщины спешили с гиканьем и криками:

– Ведут! Ведут! Ведут царя иудеев!

Ученики снова забились за бочки. Симон повернулся к ним.

– Эй, вы, ничтожества! Так и не выйдете взглянуть на него? Не желаете, чтобы бедняга увидел вас и утешился? Ну что ж, я пойду кивнуть ему. Я здесь, Симон Киренянин, вот он – я!

Сказав это, он одним прыжком очутился посреди улицы.

Толпа волнами продвигалась вперед. Впереди ехали римские всадники, а за ними шел с крестом Иисус. Кровь струилась по его телу, одежда свисала лохмотьями. У него больше не было сил идти, он то и дело спотыкался, готовый упасть лицом долу, но его то и дело заставляли держаться на ногах и пинками гнали вперед. За ним спешили хромые, слепые и калеки, которые, озлобленные тем, что он не исцелил их, поносили его и били костылями и палками. Он то и дело оглядывался вокруг: не покажется ли кто из товарищей? Что случилось с дорогими его сердцу?

Неподалеку от таверны Иисус обернулся, увидел хозяина, который махал ему рукой, и на сердце его стало радостно. Он попытался было кивнуть в ответ на приветствие, но споткнулся о камень, рухнул на землю с крестом на плечах и застонал от боли.

Киренянин бросился вперед, поднял Иисуса, взял крест, взвалил себе на плечи, повернулся к Иисусу и, улыбнувшись, сказал:

– Держись! Я с тобой. Не бойся!

Они вышли из Давидовых врат, стали подниматься в гору и уже приближались к вершине Голгофы. Вокруг были только камни, тернии да кости. Здесь распинали бунтовщиков, оставляя распятых на поживу хищным птицам. В воздухе стоял тяжелый смрад мертвечины.

Киренянин снял крест с плеч, два воина стали копать яму, чтобы установить его в глубине между камнями. Иисус опустился на камень и стал ждать. Солнце стояло в вышине, небо было раскалено добела и пусто: ни пламени, ни ангелов, никакого, даже самого незначительного знака, который бы свидетельствовал, что некто следит в высях за происходящим на земле… Сидя так в ожидании и разминая пальцами горсть земли, он почувствовал вдруг, что кто-то стоит перед ним и смотрит на него. Медленно, не спеша он поднял голову и узнал ее.

– Привет тебе, верная спутница, здесь оканчивается мой путь, – тихо сказал Иисус. – Свершилось то, чего ты желала. Свершилось то, чего и я желал. Всю свою жизнь я пытался сделать Проклятие благословением и сделал это. Мы примирились. Прощай, Мать!

С этими словами он медленно помахал рукой грозному призраку.

Два воина схватили Иисуса за плечи.

– Вставай, Величайший! – крикнули воины. – Поднимайся на свой престол!

Они сорвали с него одежду, и показалось худое тело, все в крови. Было очень жарко, народ устал драть горло и молча смотрел.

– Дай ему вина, пусть выпьет и приободрится, – сказал один из воинов.

Но Иисус отстранил чашу и раскрыл объятия кресту.

– Отче, – тихо сказал он. – Да свершится воля Твоя.

– Лжец! Подлец! Совратитель народа! – завопили слепые, прокаженные и калеки.

– Где Царство Небесное? Где печи с хлебами? – вопили оборванцы, швыряя в него гнилыми плодами и камнями.

Иисус раскрыл объятия, открыл уста, желая крикнуть: «Братья!» – но воины схватили его, подняли на крест и кликнули медников с гвоздями.

Когда те подняли молотки и раздался первый удар, солнце сокрыло лик свой. Раздался второй удар – небо потемнело и показались звезды. Но это были не звезды, а крупные слезы, падавшие на землю.

Ужас объял народ. Кони, на которых сидели римские всадники, впали в буйство, поднялись на дыбы и пустились в бешеный галоп, топча скопление евреев.

И вдруг тишина овладела землей, небом и всем воздушным пространством, как это бывает перед землетрясением. Симон Киренянин упал лицом на камни, и мир множество раз сотрясся под его телом, повергая Симона в ужас.

– Ох, – простонал Симон, – сейчас земля разверзнется и поглотит нас!

Он поднял голову, огляделся вокруг. Мир словно потерял сознание и бледно дымился в голубом полумраке. Человеческие головы исчезли, и только глаза черными дырами сверлили воздух. Густая стая ворон, учуявших запах крови и устремившихся было на Голгофу, теперь в страхе летела прочь. Тихий, жалобный стон доносился с креста. Киренянин собрался с духом, поднял глаза, глянул вверх, и тут же из уст его вырвался вопль. Не медники приколачивали распинаемого ко кресту, но целый сонм ангелов с молотками и гвоздями в руках спустился с неба и порхал вокруг Иисуса. Одни радостно размахивали молотками, прибивая руки и ноги, другие затягивали тело распятого толстыми веревками, чтобы тот не свалился, а какой-то маленький ангел с розовыми щеками и золотыми локонами держал в руках копье и пронзал им сердце Иисуса.

– Что это? – в страхе прошептал Симон Киренянин. – Сам Бог, сам Бог распинает его!

И тогда – большего страха, большей муки никогда в жизни своей не испытал Симон Киренянин – громкий, душераздирающий, исполненный укора крик разорвал воздух сверху донизу:

– Или!.. Или!..

Ничего больше крикнуть он не мог – хотел, но не мог. Дыхание его прервалось. Распятый опустил голову и потерял сознание.