Солнце опустилось и, сделавшись кроваво-красным, шло на закат. Противоположный, восточный край неба становился голубовато-белым – вскоре должна была появиться огромная, молчаливая пасхальная луна. Бледные солнечные лучи еще не исчезли: они искоса освещали худощавое лицо Иисуса, касались лбов, носов, рук учеников и отправлялись в угол приласкать упокоенный, радостный, теперь уже бессмертный лик почтенного раввина. Магдалина сидела за ткацким станком в глубокой тени, и никто не видел слез, которые тихо струились по ее щекам и подбородку и падали на неоконченный холст. В доме все еще стояло благоухание, и пальцы Иисуса все еще источали миро.

Так сидели они безмолвно, и по мере того, как вечерело, сердца их сжимались. Вдруг в окно влетела, рассекая крыльями воздух, ласточка, сделала три круга и, радостно щебеча, устремилась к свету и стрелой вылетела прочь так быстро, что взгляд успел схватить только косо разрезанные крылья да белое брюшко.

Иисус словно только и ждал этого знака. Он встал и сказал:

– Пришел час.

Он обвел медленно взглядом очаг, орудия труда, домашнюю утварь, светильник, кувшин, ткацкий станок, а затем четырех женщин – почтенную Саломею, Марфу, Магдалину и сидевшую за станком Марию, а напоследок – седого старца, который уже вступил в бессмертие.

– Будьте здоровы, – сказал он, подняв руки.

Ни одна из трех девушек не смогла ответить ему, и только почтенная Саломея сказала:

– Не смотри на нас так, будто ты покидаешь нас навсегда, дитя.

– Будьте здоровы, – повторил Иисус и подошел к женщинам.

Он положил руку на голову сначала Магдалине, а затем Марфе. Пряха встала, подошла к нему и преклонила голову. Он словно благословлял их, прощался с ними, брал их с собой навсегда. И вдруг все трое заголосили.

Они вышли во двор: впереди – Иисус, следом за ним – ученики. Поверх ограды двора над колодцем расцвела жимолость, которая теперь, с наступлением вечера благоухала. Иисус протянул руку, сорвал цветок и стиснул его в зубах. «Бог да пошлет мне силы, – взмолился он в сердце своем. – Бог да пошлет мне силы удержать в зубах этот нежный цветок, не прикусив его в муках распинания!»

В воротах он снова остановился и поднял руку.

– Женщины! – воскликнул он голосом, идущим из глубины души. – Будьте здоровы, женщины!

Ни одна из них не ответила. Плач стоял во дворе.

Иисус шел впереди всех. Путь их лежал к Иерусалиму. Полная луна поднималась из-за Моавитских гор, солнце садилось за Иудейскими горами. На мгновение эти два великие небесные украшения задержались, посмотрели друг на друга, а затем одно из них взошло вверх, а другое закатилось.

Иисус кивнул Иуде, и тот подошел к нему. Они завели между собой разговор о какой-то тайне – говорили тихо, то Иисус, то Иуда время от времени наклоняли голову, каждый взвешивал слова, перед тем как ответить.

– Прости, брат мой Иуда, – сказал Иисус, – но так нужно.

– Я уже и раньше спрашивал тебя, Учитель: неужели нет иного пути?

– Нет, брат мой Иуда. И мне хотелось бы того же. До сих пор я все надеялся на это и ожидал, но все напрасно. Нет, иного пути нет. Наступил конец света, этот мир, Царство Лукавого, рухнет и придет Царство Небесное. Я принесу его. Как? Смертию моею. Иного пути нет. Не падай духом, брат мой Иуда, через три дня я воскресну.

– Ты говоришь так, чтобы успокоить меня, чтобы заставить меня предать тебя и сердце мое не разрывалось при этом. Ты говоришь, что я способен выдержать, чтобы придать мне мужества, но чем ближе ужасный миг, тем труднее это. Нет, я не выдержу, не выдержу, Учитель!

– Выдержишь, брат мой Иуда. Бог даст тебе силу, которой тебе недостает, потому что так нужно. Нужно, чтобы я погиб, а ты предал меня – мы вдвоем должны спасти мир, помоги же мне!

Иуда опустил голову и, немного помолчав, спросил:

– А если бы ты должен был предать своего Учителя, ты сделал бы это?

Иисус ответил не сразу. Он задумался и, наконец, сказал:

– Нет. Думаю, что я бы не смог. Потому Бог сжалился надо мной и определил мне более легкий долг – быть распятым.

Иисус взял Иуду за руку и тихо, обольстительно заговорил:

– Только не оставляй меня, помоги мне. Ты уже переговорил с первосвященником Каиафой? Слуги Храма уже вооружились, уже готовы схватить меня? Все сделано, как мы договорились, брат мой Иуда? Так отпразднуем же ныне вечером все вместе Пасху, и я кивну тебе, когда ты должен встать и отправиться за ними. Черных дней всего три, и промчатся они с быстротой молнии. А на третий день мы все обнимемся и пустимся в пляс, ибо придет воскресение!

– А другие будут знать о том? – спросил Иуда, указав большим пальцем на учеников, гурьбой следовавших за ними.

– Сегодня вечером я скажу им, чтобы они не оказывали сопротивления воинами и левитам, которые придут схватить меня.

Иуда презрительно скривил губы:

– Это они-то окажут сопротивление? И где ты только выискал их, Учитель? Все как на подбор!

Иисус опустил голову и ничего не ответил.

Луна восходила, изливая свет, который лизал камни, деревья, людей. Темно-голубые тени падали на землю. Позади шли гурьбою, разговаривая и споря друг с другом, ученики: одни уже облизывались, думая о накрытом столе, другие с тревогой вспоминали двусмысленные слова Учителя, а Фома вспомнил бедного почтенного раввина:

– И с нами будет то же, что с ним!

– Что? Мы тоже умрем? – оторопело спросил Нафанаил. – Разве не было сказано, что мы отправляемся за бессмертием?

– Так оно и есть, но прежде мы должны пройти через смерть, – объяснил ему Фома.

Нафанаил покачал головой.

– Плох такой путь к бессмертию, – проворчал он. – Не поздоровится нам на том свете, помяните мои слова!

Иерусалим уже возвышался перед ними в воздухе, залитый лунным светом, белоснежный и прозрачный, словно призрак. В сиянии луны казалось, что дома оторвались от земли и повисли в воздухе. Все отчетливее становился шум сливавшихся воедино людских голосов, поющих псалмы, рева и блеяния закалываемых в жертву животных.

У восточных ворот их поджидали Петр и Иоанн. С сияющими в лунном свете лицами они радостно бросились навстречу.

– Все было так, как ты сказал, Учитель. Столы накрыты, пожалуйте отведать угощения!

– А что касается хозяина, то он приготовил угощение и исчез, – сказал, смеясь, Иоанн.

Иисус улыбнулся:

– Это и есть верх гостеприимства, когда хозяин исчезает.

Все ускорили шаг. Улицы были заполнены людьми, горящими фонарями и миртовыми венками. Из-за закрытых дверей торжественно звучал пасхальный псалом:

Проходившие мимо ученики подхватили пасхальный псалом и тоже запели его, следуя за Петром и Иоанном. Все кроме Иисуса и Иуды забыли страхи и тревоги и спешили к накрытым столам.

Петр и Иоанн остановились, толкнули дверь, помеченную мазком крови заколотого агнца, и вошли внутрь, а следом вошел и Иисус с проголодавшимися спутниками. Они прошли через двор, поднялись по каменной лестнице, вошли в горницу. Столы были накрыты, три семисвечных светильника освещали агнца, вино, пресный хлеб, закуску, а также посохи, которые должно держать во время вкушения пищи, словно готовясь в дальний путь.

– Приветствуем тебя! – сказал Иисус и, подняв руку, благословил невидимого хозяина.

Ученики засмеялись:

– Кого ты приветствуешь, Учитель?

– Незримого, – ответил Иисус, строго глянув на них.

Он опоясался широким полотенцем, взял воду, опустился на колени и принялся мыть ноги ученикам.

– Не могу позволить, чтобы ты мыл мне ноги, Учитель! – воскликнул Петр.

– Если я не вымою тебе ноги, Петр, ты не сможешь войти вместе со мною в Царство Небесное.

– Ну, тогда, Учитель, не только ноги, но и руки и голову, – сказал Петр.

Ученики уселись за столы. Они проголодались, но никто не решался протянуть руку к еде, потому как в тот вечер лицо Учителя было строгим и горечь была у него на устах. Одного за другим Иисус обвел взглядом учеников – от сидевшего справа от него Петра до сидевшего слева Иоанна, всех. И сидевшего напротив своего сообщника – сурового и угрюмого рыжебородого.

– Прежде всего, – сказал Иисус, – выпьем соленой воды, дабы помянуть слезы, пролитые отцами нашими на этой земле неволи.

Он взял большой глиняный кувшин с соленой водой, наполнил из него до краев сперва чашу Иуды, затем плеснул по нескольку раз в чаши прочих учеников и напоследок наполнил до краев собственную чашу.

– Помянем слезы, мучения и борьбу человека, стремящегося к свободе! – сказал он и одним духом осушил свою наполненную до краев чашу.

Все выпили и вытерли губы, а Иуда осушил свою чашу одним глотком и показал ее Иисусу, повернув вверх дном: ни капли не осталось внутри.

– Молодчина, Иуда, – сказал, улыбнувшись, Иисус. – Ты стерпишь и большую горечь.

Он взял пресный хлеб и разделил его. Затем разделил и агнца. Каждый протянул руку и посыпал свою долю, как велит Закон, горькими травами, душицей, перезревшими маслинами и лавровым листом. А затем полили мясо красным отваром, напоминавшим, что предки их изготовляли кирпичи, пребывая в неволе. Ели спешно, как велит Закон, и каждый держал наготове посох и выставил ногу, словно готовясь отправиться в путь.

Иисус смотрел, как они вкушают пищу, но сам не притронулся к еде. Он тоже держал посох и выставил правую ногу, готовый к дальнему пути. Все молчали. Было слышно только, как смыкаются челюсти, как обгладывают кости да сталкиваются друг с другом чаши с вином. В потолочном окне над ними показалась луна. Половина столов оказалась залита светом, половина погрузилась в лиловый сумрак.

Прерывая глубокую тишину, Иисус сказал:

– Пасха – это переход, верные мои спутники. Переход от тьмы к свету, от рабства к свободе. Однако Пасха, которую мы справляем сегодня, означает нечто большее: нынешняя Пасха – это переход от смерти к бессмертию. Я иду впереди и указываю вам путь, товарищи.

– Ты снова заговорил о смерти, Учитель, – встрепенулся Петр. – Снова слова твои, как нож двуострый. Если тебе грозит какая-нибудь опасность, говори смело – мы ведь мужчины.

– Воистину горше этих горьких трав твои слова, Учитель, – сказал Иоанн. – Пожалей нас и скажи про все напрямик.

Иисус взял свой еще не тронутый хлеб, разделил его между учениками и сказал:

– Примите и ядите, сие есть тело мое.

Затем он взял свою полную вина чашу и пустил по кругу, чтобы все отпили из нее:

– Примите и испейте, сие есть кровь моя.

Каждый из учеников съел кусок хлеба и выпил глоток вина, и разум их затуманился: густым, соленым, словно кровь, показалось им вино, а съеденный кусок хлеба опустился в нутро их углем пылающим: все вдруг с ужасом почувствовали, что Иисус укоренился в них и поглощает их плоть. Петр оперся локтями о стол и принялся рыдать, а Иоанн прильнул к груди Иисуса.

– Ты хочешь уйти, Учитель… Хочешь уйти… Уйти… – пролепетал он, не в силах сказать больше ни слова.

– Никуда ты не уйдешь! – вскричал Андрей. – Третьего дня ты сказал: «У кого нет меча, пусть продаст одежду свою и купит меч!» Мы продадим наши одежды, вооружимся – и пусть Смерть только приблизится к тебе, если у нее хватит духу!

– Вы все без сожаления покинете меня, – сказал Иисус. – Все.

– Я – никогда! – воскликнул Петр, вытирая слезы. – Никогда!

– Петр, Петр, прежде нежели пропоет петух, ты трижды отречешься от меня!

– Я?! Я?! – заревел Петр, ударяя себя кулаком в грудь. – Это я отрекусь от тебя?! Вместе с тобой до смерти!

– До смерти! – неистово закричали все ученики, вскакивая на ноги.

– Садитесь, – спокойно сказал Иисус. – Час еще не пришел. В эту Пасху я должен доверить вам великую тайну. Отверзните мысли ваши, отверзните сердца ваши, не бойтесь!

– Говори, Учитель, – прошептал Иоанн, сердце которого трепетало, как осенний лист.

– Вы поели? Не голодны больше? Насытились тела ваши? Можете теперь позволить душам вашим слушать спокойно?

Все встревожено прильнули взглядом к устам Иисуса.

– Товарищи дорогие! – воскликнул он. – Будьте здоровы! Я ухожу.

Ученики подняли крик и бросились к нему, пытаясь удержать. Многие плакали, Иисус же спокойно обратился к Матфею:

– Ты носишь на груди Писания, Матфей. Встань же и громко прочти пророческие слова Исайи, дабы укрепились сердца их. Помнишь: «Он взошел пред очами Господа, словно деревцо бессильное…»?

Обрадованный Матфей встал. Он был сутул, кривоног, тщедушен. Его худые, с длинными ногтями пальцы были всегда выпачканы чернилами. Но как он вдруг выпрямился, как зарделись его щеки, как окреп голос, и зазвучали, отдаваясь эхом под высоким потолком дома, исполненные горечи и силы слова пророка:

– Довольно, – сказал Иисус и вздохнул.

Он повернулся к товарищам.

– Это я, обо мне говорит пророк Исайя. Я агнец, и ведут меня на заклание, но я не отверзну уст.

И, немного помолчав, добавил:

– С того самого дня, когда я появился на свет, ведут меня на заклание.

Оторопело, раскрыв рты, смотрели на него ученики, пытаясь понять смысл его слов, и вдруг все, как один, упали лицом на стол и подняли плач.

Дрогнуло на мгновение сердце Иисуса: разве можно оставить товарищей рыдать, а самому уйти? Он поднял глаза, глянул на Иуду, но тот уже давно пристально смотрел на Иисуса своими жестокими голубыми глазами, догадываясь, что творится в душе его и сколь великая любовь могла поколебать его силы. На мгновение взгляды их встретились, схватились друг с другом в воздухе: один – строгий и безжалостный, другой – умоляющий и горестный. Но это длилось всего лишь мгновение, равное вспышке молнии. Иисус тут же вскинул голову, горько улыбнулся Иуде и снова обратился к ученикам.

– Что вы плачете? – сказал он. – Неужели вы боитесь самого милосердного и самого человеколюбивого из ангелов Божьих – Ангела Смерти? Я должен претерпеть мучения, подвергнуться распятию и спуститься в потусторонний мир, но через три дня я воспряну из могилы и вознесусь на небо, чтобы воссесть рядом с Отцом.

– Ты снова оставишь нас? – воскликнул сквозь слезы Иоанн. – Под землю или на небо, но только возьми нас с собой, Учитель!

– Тяжел труд и на земле, любезный Иоанн. Здесь, на тверди земной, вы должны остаться и трудиться на ней. Здесь, на земле, боритесь, любите, ждите – и я приду!

Но Иаков уже примирился с мыслью о смерти Учителя и теперь раскидывал умом, что им нужно делать на земле, когда они останутся без Учителя.

– Мы не можем противиться воле Божьей и воле Учителя, – сказал он. – Твой долг, Учитель, как о том говорят и пророки, – умереть, а наш долг – жить, дабы не пропали сказанные тобой слова, дабы утвердили мы их в новом Святом Писании, установили законы, возвели наши синагоги, избрали наших первосвященников, фарисеев да книжников.

Иисус пришел в ужас.

– Так ты распинаешь дух! – воскликнул он. – Нет! Нет, я не желаю этого!

– Только так дух и может не обратиться в воздух и сохраниться! – возразил Иаков.

– Но так он не будет больше свободным, не будет духом!

– Достаточно, что он будет похож на дух. Для этого нам работы хватит, Учитель.

Холодный пот выступил на челе Иисуса. Он быстро пробежал взглядом по лицам учеников: никто из них даже не шевельнулся, чтобы возразить. А Петр смотрел на сына Зеведеева с восхищением: у него женский ум, он наловчился еще на челнах своего властолюбивого отца, а теперь, глядишь, поставит на место и самого Учителя… Иисус в отчаянии протянул руку, словно умоляя о помощи:

– Я пошлю вам Утешителя – духа истины. Он будет вести вас.

– Пошли нам скорее Утешителя, Учитель, а не то мы собьемся с пути и не сможем отыскать тебя! – воскликнул Иоанн.

Иаков кивнул своей крепкой, упрямой головой:

– И этот дух, который ты называешь духом истины, тоже предадут распятию. Пока существуют люди, дух будут распинать, Учитель, так и знай. Но ничего, всегда что-нибудь да останется, а нам этого достаточно.

– Мне, мне этого недостаточно! – в отчаянии вскричал Иисус.

Услыхав его горестный крик, Иаков смутился, подошел к Учителю и взял его за руку.

– Тебе недостаточно, потому ты и идешь на крест. Прости, что я стал возражать тебе, Учитель.

Иисус опустил руку на упрямую голову Иакова.

– Если Бог желает, чтобы на земле вечно распинали дух, благословен да будет крест. Да взвалим его на плечи наши с любовью, терпением и верою. И однажды он станет крыльями на плечах наших.

Все умолкли. Луна стояла теперь уже высоко в небе. Мертвенно-бледный свет струился на столы. Иисус сложил руки на груди.

– Окончен труд: все, что нужно было сделать, я сделал, все, что нужно было сказать, я сказал. Думаю, я исполнил свой долг до конца и потому могу сложить руки на груди.

С этими словами он кивнул сидевшему напротив Иуде, тот встал, затянул свой кожаный пояс, взял свой корявый посох, а Иисус сделал ему знак рукой, словно прощаясь.

– Этой ночью мы пойдем молиться под маслинами Гефсимании за Долиной Кедров. Отправляйся с милостью Божьей, Бог с тобой, брат мой Иуда.

Иуда открыл было рот, желая сказать что-то, но передумал. Дверь была распахнута настежь, и он стремительно вышел. С каменных ступеней послышался тяжелый топот его огромных стоп, спускавшихся вниз.

– Куда это он? – обеспокоенно спросил Петр, намереваясь подняться и пойти следом за Иудой.

Иисус остановил его:

– Закрутилось колесо Божье, не вмешивайся.

Поднялся ветер, языки пламени на семисвечниках заколебались. И вдруг резкий порыв задул светильники. Все внутри заполнил лунный свет. Нафанаил испугался и наклонился к приятелю:

– Это не ветер, Филипп. Кто-то вошел в комнату. Может быть, это смерть?

– А если и смерть, тебе какое дело? – ответил пастух. – Не за нами.

Он похлопал по спине друга, который все не мог прийти в себя.

– Большому кораблю – большое плавание, мы же – слава Богу! – челноки да ореховые скорлупки.

Лунный свет залил лицо Иисуса и поглотил его, не оставив ничего, кроме пары черных глаз. Иоанн испугался и тайком протянул руку к лицу Учителя, желая убедиться, что оно еще есть.

– Учитель, – прошептал он, – где ты?

– Я еще не ушел, любезный Иоанн, – ответил Иисус. – На мгновение я исчез, потому что думал о словах, сказанных мне когда-то неким подвижником на святой горе Кармиле. «Я погрузился в пять канав моего тела, словно свинья», – сказал он. «И как же ты спасся, дедушка? Тебе, наверное, пришлось выдержать тяжкую борьбу?» «Ничуть, – ответил он. – Однажды утром я увидел цветущее миндальное дерево и спасся». Цветущим миндальным деревом, любезный Иоанн, сегодня вечером показалась мне на мгновение смерть.

Он встал и сказал:

– Пошли. Пришел час.

Иисус пошел впереди, а следом за ним – погрузившиеся в раздумья ученики.

– Пошли отсюда, – тайком сказал приятелю Нафанаил. – Только давай и Фому возьмем с собой.

Они попытались отыскать в лунном свете Фому, но тот уже успел свернуть в одну из узких улочек. Эти двое немного отстали, а когда Долина Кедров была уже близко, оторвались от остальных и пустились наутек.

Иисус спустился вместе с оставшимися учениками в Долину Кедров, затем поднялся на противоположный склон и пошел по тропе к масличной роще в Гефсимании. Сколько часов провели они здесь ночами под прадавними маслинами, беседуя о милости Божьей и людских беззакониях!

Они остановились. В тот вечер ученики плотно поели и много выпили, и потому сон одолевал их. Они расчистили ногами землю, освободив ее от камней, и приготовились к ночлегу.

– Троих не хватает, – сказал Учитель, оглядевшись вокруг. – Куда они делись?

– Сбежали… – гневно сказал Андрей.

Иисус улыбнулся:

– Не осуждай их, Андрей. В один прекрасный день они вернутся, вот увидишь, – вернутся все трое, и у каждого из них будет самый царственный венец на челе – из терниев и бессмертника…

Сказав это, он прислонился к масличному древу и вдруг почувствовал сильную усталость.

Ученики уже улеглись, пристроив головы вместо подушек на крупных камнях.

– Иди сюда, Учитель, приляг между нами, – сказал, зевая, Петр. – Андрей постоит на страже.

Иисус оторвался от дерева и сказал:

– Петр, Иаков, Иоанн, идемте со мной!

Его повелительный голос был полон печали.

Петр сделал вид, будто не слышит, вытянулся на земле и снова зевнул, но сыновья Зеведеевы взяли его за руки и подняли.

– Пошли. Не стыдно тебе?

Петр подошел к брату.

– Андрей, неизвестно, что может случится. Дай мне нож.

Иисус пошел впереди. Они вышли из-под масличных дерев на свет. Напротив в одеяниях из лунных лучей сиял белоснежный Иерусалим, небо над ними было, словно молоко, без единой звезды, а полная луна, которая ранее явилась их взорам при поспешном восходе, теперь неподвижно повисла.

– Отче, – прошептал Иисус. – Отче, сущий на небеси, Отче, сущий на земле, мир, сотворенный Тобою и зримый, прекрасен, но прекрасен и мир незримый: даже не знаю – прости меня, Отче, – не знаю, который из них прекраснее.

Он наклонился, набрал горсть земли, понюхал ее, и запах этот проник глубоко внутрь его тела. Очевидно, где-то поблизости росли мастиковые деревья – земля пахла древесной смолой и медом. Иисус прижал ее к щеке, шее, губам и прошептал:

– Какое благоухание, какая теплота, какое родное чувство!

Слезы выступили у него на глазах. Он держал пригоршню земли и не желал расставаться с ней.

– Вместе, вместе мы пойдем на смерть, брате мой, – прошептал он. – Другого товарища у меня нет.

– Не могу больше, – сказал Петр, которому все это уже надоело. – Куда он ведет нас? Не пойду дальше, лягу здесь.

Он стал уж было высматривать место, чтобы прикорнуть в где-нибудь в углублении, но тут увидел, что Иисус возвращается к ним, сразу же встрепенулся и первым пошел навстречу.

– Близится полночь, Учитель, – сказал Петр. – Неплохо было бы прилечь где-то здесь.

– Душа моя полна смертельной тоски, чада мои, – ответил Иисус. – Поищите место под деревьями и ложитесь, а я останусь здесь молиться под открытым небом. Но не спите, прошу вас, бодрствуйте и молитесь вместе со мной нынешней ночью. Помогите мне, чада мои, пережить этот тяжкий час.

Он повернулся к Иерусалиму и сказал:

– Уходите. Оставьте меня одного.

Ученики удалились от него на расстояние брошенного камня и расположились под малинами, а он пал лицом долу, прильнув устами к земле. Его разум, сердце, губы были неотделимы от земли, стали землею.

– Отче, – прошептал Иисус, – мне хорошо здесь – праху с прахом, оставь меня. Горька чаша, которую дал ты мне испить, очень горька, – это выше моих сил… Если это возможно, Отче, отними ее от уст моих.

Он умолк, прислушиваясь, не раздастся ли среди ночи глас Отца, закрыл глаза. Кто знает, – Бог ведь добрый, может быть, он увидит, как Бог ласково улыбается внутри него, кивая ему. Он ждал, ждал со страхом, но так ничего не увидел и не услышал.

Иисус огляделся вокруг. Он был в полном одиночестве. Он испугался, вскочил и поспешил к товарищам, чтобы укрепить сердце свое. Все трое спали. Он толкнул ногой Петра, а затем Иоанна и Иакова.

– Не стыдно вам? – горько спросил Иисус. – У вас не хватило сил, чтобы хоть немного помолиться вместе со мной?

– Учитель, – ответил Петр, едва продирая слипавшиеся глаза. – Учитель, душа готова, да тело слабо. Прости нас.

Иисус возвратился к свету, упал коленями на камни.

– Отче! – снова воскликнул он. – Очень горька, очень горька чаша, данная Тобою, отними ее от уст моих.

И, сказав эти слова, он увидел, как сверху спускается к нему в лунном сиянии некий ангел с бледным и строгим лицом. Крылья его были из лунного света, а в руках он держал серебряный потир. Иисус закрыл лицо руками и рухнул наземь.

– Это и есть Твой ответ, Отче? Нет у Тебя жалости?

Он подождал немного, а затем очень медленно со страхом раздвинул пальцы, чтобы увидеть, стоит ли еще над ним ангел. Тот спустился уже совсем низко, и теперь края потира касались его губ. Иисус вскрикнул, взмахнул руками и упал навзничь.

Когда он пришел в себя, луна сдвинулась на ладонь от вершины неба и ангел растаял в ее сиянии. Вдали на дороге к Иерусалиму показались редкие движущиеся огни, напоминавшие горящие факелы. Приближались они или удалялись? Куда они двигались? Им снова овладели страх и желание видеть людей, слышать человеческий голос, коснуться дорогих рук. Он бегом бросился к троим товарищам.

Все трое спали, и их залитые лунным светом лица сияли спокойствием. Иоанн положил голову, словно на подушку, на плечо Петру, Петр – на грудь Иакову, а тот запрокинул черновласую голову на камень, раскрыв объятия небу, и промеж усов и бороды цвета воронова крыла поблескивали зубы: видать, снился ему приятный сон, и потому он смеялся. Иисусу стало жаль снова будить их толчками, и, осторожно ступая на пальцах, он возвратился назад, а затем опять упал лицом долу и заплакал.

– Отче, – сказал он совсем тихо, словно желая, чтобы Бог не услышал его, – Отче, да свершится воля Твоя, – Твоя, а не моя, Отче.

Он встал и снова посмотрел на дорогу, ведущую к Иерусалиму. Огни уже приблизились, и были ясно видны раскачивающиеся вокруг них тени и блеск стального оружия.

– Они идут сюда… Идут… – сказал Иисус, и колени его задрожали.

И как раз в этот миг прилетел соловей, уселся напротив него на молоденьком кипарисе и запрокинул кверху голову, опьянев от обилия лунного света, от весенних запахов и от свежей теплой ночи. Некий всемогущий Бог пребывал внутри него, тот Бог, который сотворил небо, землю и души человеческие, – и он запел. Иисус поднял голову, прислушался. Может быть, и вправду это был Бог, истинный Бог человеческий, любящий землю, крохотные птичьи грудочки и несущие прохладу объятия? Внутри него, в самой глубине его существа, встрепенулся и ответил на призыв соловья какой-то другой соловей, который тоже пел о вечных муках и вечных радостях – о Боге, любви, надежде…

Соловей пел, а Иисус слушал его, содрогаясь: он и не знал, что внутри него сокрыто столько богатств, столько непроявившихся, необычайно сладостных радостей и грехов. Тело его стало древом цветущим, соловей заблудился среди покрывшихся цветами ветвей, не имея ни сил, ни желания покидать их. Да и куда было лететь ему? К чему улетать прочь? Эта земля и есть Рай… И когда, слушая это двугласое пение, Иисус вступал в Рай, так и не расставшись со своим телом, раздались грубые голоса, приблизились горящие факелы, стальные доспехи, и среди дыма и сияния – так показалось ему – заметил он Иуду, и крепкие руки будто бы обняли его, а рыжая борода кольнула в лицо. Он вскрикнул и на мгновение потерял сознание – так показалось ему. Но прежде он успел почувствовать, как тяжело дышащие губы Иуды прильнули к его губам и послышался хриплый, полный отчаяния голос:

– Здравствуй, Учитель!

Луна уже почти касалась бело-голубых гор Иудеи. Выступила заиндевевшая изморозь, пальцы и губы Иисуса посинели. Иерусалим возвышался в лунном свете слепой и мертвенно-бледный.

Иисус повернулся, посмотрел на воинов и левитов.

– Привет вам, посланцы моего Бога! – сказал он. – Пошли!

В это мгновение он заметил среди сутолоки Петра, который выхватил нож, чтобы отсечь ухо одному из левитов.

– Вложи нож в ножны, – велел Иисус. – Если на удар ножа отвечать ударом ножа, разве прекратится на земле поножовщина?