Во второй половине апреля Гоголь выехал из Одессы в Васильевку и приехал туда в конце апреля или в первых числах мая и разместился в правом флигеле. Он все время тревожился, чего-то боялся и даже не мог несколько ночей подряд спать в одной и той же комнате. Однако на вопросы о здоровье Гоголь, всегда так любивший пожаловаться, теперь отвечал лишь коротким:

– Все вздор! И все пустяки!

Мария Ивановна понимала, что телесные недуги ее любимого сына происходили не от одних только физических причин, но помочь ему ничем не могла.

Сестра Ольга тоже замечала, что Николай лишь делал вид, что работал. На самом деле на его конторке «вместо ровно и четко исписанных листов валялись листки бумаги, испещренные какими-то каракулями; когда ему не писалось, он обыкновенно царапал пером различные фигуры, но чаще всего – какие-то церкви и колокольни».

«Работа – моя жизнь; не работается – не живется, хотя покуда это и не видно другим», – жаловался он Плетневу. Но родные все видели.

Гоголь порывался уехать, но мать, видимо, чувствуя, что это ее последняя встреча с любимым сыном, просила его задержаться подольше. Наконец, отстояв напоследок молебен с коленопреклонением, Гоголь отправился в Москву. Сначала он поселился в Абрамцеве на даче у Шевырева во флигеле, верстах в двадцати от Москвы по Рязанской дороге. Там «анахорет продолжал писать второй том “Мертвых Душ”, вытягивая из себя клещами фразу за фразой», – вспоминал поэт и переводчик Николай Васильевич Берг, отмечавший, что это были уже лишь развалины Гоголя, а не Гоголь.

В Абрамцеве писатель получил известие, что его сестра Елизавета выходит замуж. Его, конечно, ждали в Васильевке. Гоголь уже было выехал… Но, добравшись до Оптиной пустыни, передумал и дальше не поехал.

На вопросы друзей, почему он воротился, Гоголь отвечал:

– Мне сделалось как-то грустно.

«В Малороссии остаться зиму – для меня еще тяжелей, чем в Москве. Я захандрю и впаду в ипохондрию. Мне необходим такой климат, где бы я мог всякий день прогуливаться. В Москве, по крайней мере, теплы и велики дома, есть тротуары и улицы», – объяснял он матери.

Друзья изо всех сил пытались развлечь Гоголя. Они приглашали его в театр на представление его «Ревизора». Хлестакова играл Шумский, которого сам Гоголь находил лучшим исполнителем этой роли. Но Гоголь радостным не выглядел, словно боялся актеров и публики, и во время спектаклей предпочитал прятаться в ложе бенуара, за спинами двух дам.

Щепкин привел в гости к Гоголю Ивана Сергеевича Тургенева – тогда еще начинающего романиста, уже опубликовавшего «Месяц в деревне», «Вешние воды» и другие произведения. Все понимали незаурядность и масштаб его дарования. Услышав известную фамилию, Гоголь поначалу оживился, встретил Тургенева ласково, но потом лицо его искривилось злой улыбкой, и он в страшном беспокойстве спросил:

– Почему Герцен позволяет себе оскорблять меня своими выходками в иностранных журналах?

Он знал, что Тургенев был дружен с Герценом.

«Тут только я понял, – рассказывал Щепкин, – почему Гоголю так хотелось видеться с Тургеневым. Выслушав ответ Тургенева, Гоголь сказал: «Правда, и я во многом виноват, виноват тем, что послушался друзей, окружавших меня, и, если бы можно было воротить назад сказанное, я бы уничтожил мою “Переписку с друзьями”. Я бы сжег ее». Тем и закончилось свидание между Гоголем и Тургеневым».

На Тургенева эта встреча произвела мрачное впечатление. Он вспоминал, что Гоголь «казался худым и испитым человеком, которого уже успела на порядках измыкать жизнь. Какая-то затаенная боль и тревога, какое-то грустное беспокойство примешивались к постоянно проницательному выражению его лица».

Весной 1850 года умерла Надежда Николаевна Шереметева. Буквально за несколько дней или даже часов до смерти она заехала к Гоголю, которого нежно любила и с которым долгие годы переписывалась. Дома Николая Васильевича она не застала и просила передать, что приезжала с ним проститься. После этого она, по словам Гоголя, «поехала домой и душу отдала Богу, который отвратил перед смертью страданья». «Ее смерть оставляет большой пробел в моей жизни», – признался писатель Смирновой-Россет. Со смертью Шереметевой он стал еще чуть более одиноким, а его связь с реальностью стала еще слабее.

Не укрепило эту связь и знакомство с Алексеем Константиновичем Толстым – замечательным писателем, автором лирических стихотворений и жутких историй про вампиров. Как и Гоголь, Толстой был мистиком, к тому же, как и Гоголь, он не мог похвастаться крепким здоровьем: писатель и поэт страдал от жутких головных болей. Из-за них он был вынужден принимать морфий, и в конечном итоге погиб от передозировки.

В начале 1852 года захворала Екатерина Михайловна Хомякова, сестра поэта Языкова, с которой Гоголь был очень дружен. Он часто навещал больную, и однажды при нем спросили у лечившего больную врача, в каком положении он ее находит. Доктор ответил:

– Надеюсь, что ей не давали каломель[44], который может ее погубить?

Но Гоголю было известно, что каломель уже был дан, и он в ужасе воскликнул:

– Все кончено, она погибнет, ей дали ядовитое лекарство!

Больная действительно в скором времени умерла.

«Смерть моей жены и мое горе сильно потрясли Гоголя; он говорил, что в ней для него снова умирают многие, которых он любил всею душою… На панихиде он сказал: “Все для меня кончено!” С тех пор он был в каком-то нервном расстройстве, которое приняло характер религиозного помешательства. Он говел и стал морить себя голодом, попрекая себя в обжорстве», – вспоминал оставшийся вдовцом Алексей Степанович Хомяков.