Гоголь проехал Геную, Флоренцию, другие более мелкие города и через три недели добрался до Рима. «О, Рим, Рим! Кроме Рима, нет Рима на свете, хотел я было сказать – счастья и радости, да Рим больше, чем счастье и радость», – писал он матери.

Поспел он в Вечный город как раз к празднику Пасхи и, по его собственным словам, слушал обедню в храме Святого Петра, которую отправлял сам папа. Впрочем, рассказывал об этом Гоголь в письме к матери, а адресуясь к ней, Николай Васильевич часто присочинял, приукрашивал действительность.

Путешествие – дело накладное, и к этому моменту у Гоголя заканчивались деньги. «Я приехал в Рим только с двумястами франками, и если б не страшная дешевизна и удаление всего, что вытряхивает кошелек, то их бы давно уже не было», – признавался он Данилевскому. За тридцать франков в месяц он снял комнату – «старую залу с картинами и статуями», и это было главной статьей расходов. «Прочее все нипочем, – хвастался он другу. – Если выпью поутру один стакан шоколаду, то плачу немножко больше четырех су, с хлебом, со всем. Блюда за обедом очень хороши и свежи, и обходится иное по 4 су, иное по 6. Мороженого больше не съедаю, как на 4, а иногда на 8. Зато уж мороженое такое, какое и не снилось тебе».

«…Влюбляешься в Рим очень медленно, понемногу – и уж на всю жизнь. Словом, вся Европа для того, чтобы смотреть, а Италия для того, чтобы жить», – считал Гоголь. Он полюбил эту страну всей душой и чувствовал себя там намного лучше, нежели в сыром и слякотном Петербурге. Именно в Италии Гоголь проведет большую часть оставшихся ему лет. «Вот мое мнение: кто был в Италии, тот скажи “прости” другим землям. Кто был на небе, тот не захочет на землю», – говорил он Варваре Осиповне Балабиной.

Гоголь много работал. «Странное дело, я не могу и не в состоянии работать, когда я предан уединению, когда не с кем переговорить, когда нет у меня между тем других занятий и когда я владею всем пространством времени, неразграниченным и неразмеренным. Меня всегда дивил Пушкин, которому для того, чтобы писать, нужно было забраться в деревню, одному, и запереться. Я, наоборот, в деревне никогда ничего не мог делать, где я один и где я чувствовал скуку… В Вене я скучаю… Ни с кем почти незнаком, да и не с кем, впрочем, знакомиться. Вся Вена веселится, и здешние немцы вечно веселятся. Но веселятся немцы, как известно, скучно, пьют пиво и сидят за деревянными столами, под каштанами, – вот и все тут. Труд мой, который начал, нейдет; а, чувствую, вещь может быть славная».

Увы, мы не сможем оценить этой «славной вещи»: Гоголь сжег ее. То была драма из украинской жизни, называвшаяся «Выбритый ус», которую он практически закончил, но отправил в камин, потому что она не понравилась Жуковскому. Так он поступал со многими своими произведениями, которые по каким-либо причинам казались ему не совсем удачными.

Трагедию он читал Жуковскому сразу после обеда, а в это время пожилой поэт любил поспать. Вот и сейчас привычка взяла свое, и он задремал. «Когда Гоголь кончил и спросил, как я нахожу, я говорю: —“Ну, брат Николай Васильевич, прости, мне сильно спать захотелось”. – “А когда спать захотелось, тогда можно и сжечь ее”, – отвечал он и тут же бросил в камин. Я говорю: “И хорошо, брат, сделал”», – вспоминал Жуковский.