В первые же недели в Париже они с Данилевским успели вдвоем осмотреть все выдающиеся достопримечательности. Часто отправлялись они вместе в театр, преимущественно в оперу. Вместе ходили обедать в разные кафе, которые называли обыкновенно в шутку «храмами», а официантов и поваров – «жрецами». После обеда подолгу играли на бильярде.

Гоголь весело проводил время с приятелями и брал уроки итальянского языка, намереваясь после отправиться в Италию.

В Париже Гоголь снова встретил Александру Осиповну Смирнову-Россет. Сама она вспоминала, что в ее семье с Гоголем обходились как с близким знакомым, «которого, как говорится, ни в грош не ставили», несмотря на его литературную известность. Возможно, именно это и было нужно писателю, измотанному нежданно свалившейся на него славой.

Они с Александрой Осиповной много болтали, в том числе и на украинском языке, она пела ему народные песни, Гоголь рассказывал ей всякие смешные истории и очень много присочинял. «Я часто над ним смеялась и выговаривала, как ему не стыдно лгать и т. п. Гоголь все переносил с хладнокровием стоика», – вспоминала Смирнова-Россет.

Во Франции Гоголь познакомился с сыном знаменитого историографа Андреем Николаевичем Карамзиным, но друзьями они не стали. «Гоголь при знакомстве выигрывает, он делается разговорчив и часто в разговоре смешон и оригинален, как в своих повестях. Жаль, очень жаль, что недостает в нем образования, и еще больше жаль, что он этого не чувствует», – писал Карамзин матери.

В последние дни своего пребывания в Париже Гоголь свел знакомство с Адамом Мицкевичем. Так как Гоголь не знал польского языка и очень плохо владел французским, то разговор обыкновенно происходил на русском или чаще – на украинском языке.

К сожалению, уже в то время Гоголя начали преследовать приступы ипохондрии: он то и дело воображал, что страдает неизлечимой болезнью, чаще всего жалуясь на желудок, а еще на бессонницу. Он даже обратился к известному парижскому врачу и выполнял его наставления, хотя это было для него большим лишением, потому что тот прописал ежедневный моцион и, главное, диету, а Гоголь любил сытно поесть.

Гоголь жаловался близкому другу Прокоповичу, что чувствует «хворость в самой благородной части тела – в желудке. Он, бестия, почти не варит вовсе, и запоры такие упорные, что никак не знаю, что делать. Все наделал гадкий парижский климат, который, несмотря на то, что не имеет зимы, но ничем не лучше петербургского».

Чтобы утихомирить болезнь, Гоголь то и дело ездил на воды, на курорты. Это вызывало ремиссии, с течением лет все более кратковременные. «Желудок мой гадок до невозможной степени и отказывается решительно варить, хотя я ем теперь очень умеренно», – жаловался писатель близкому другу, в то же время понимая, что значительная часть его болезни нервной и психической природы: «…я боюсь ипохондрии, которая гонится за мной по пятам», – признавался он.

Так как он покинул Россию сразу после шумного эффекта, произведенного его пьесой, то в лицо его знали очень немногие.

Приезжавшие на модный курорт русские не узнавали автора «Ревизора». Да и странности поведения Николая Васильевича отпугивали многих: уходя в себя, он мог сам с собой разговаривать, жестикулировать… Да и одевался он несуразно, часто нелепо – а ведь пытался быть оригинальным.

Смирнова-Россет вспоминала, что некий «господин высшего круга», увидев их вместе, сказал: «Вы гуляете с каким-то Гоголем, человеком очень дурного тона».

Ездил Гоголь и в Страсбург, где с удовольствием срисовывал орнаменты над готическими колоннами, дивясь изобретательности старинных мастеров. Зарисовки получались отменные, но, когда Александра Осиповна принялась хвалить их, Гоголь смутился и порвал рисунок.