Гоголь лично курировал первую постановку «Ревизора». Незадолго до этого он путешествовал из Киева в Москву и решил основательно изучить впечатление, которое произведет на станционных смотрителей ревизия с мнимым инкогнито. Он просил своего друга Пащенко выезжать вперед и распространять везде, что следом за ним едет ревизор, тщательно скрывающий настоящую цель своей поездки. «Пащенко выехал несколькими часами раньше и устраивал так, что на станциях все были уже подготовлены к приезду и встрече мнимого ревизора. Благодаря этому маневру, замечательно счастливо удавшемуся, все трое катили с необыкновенной быстротой, тогда как в другие раза им нередко приходилось по нескольку часов дожидаться лошадей. Когда Гоголь с Данилевским появлялись на станциях, их принимали всюду с необычайной любезностью и предупредительностью. В подорожной Гоголя значилось: «адъюнкт-профессор», что принималось обыкновенно сбитыми с толку смотрителями чуть ли не за адъютанта его императорского величества», – вспоминал Данилевский.

На первом представлении «Ревизора» в сценах, изображавших дом городничего, использовали роскошную мебель. Гоголь распорядился ее вынести и заменить простой, прибавив клетки с канарейками и бутыль на окне. Слуга Хлестакова Осип поначалу был наряжен в ливрею с галунами. Гоголь снял замасленный кафтан с ламповщика и надел его на актера, игравшего Осипа.

Николай Васильевич очень волновался: многие актеры не понимали его замысла – и это было ужасно!

– Что же это такое? – шептали они друг другу. – Разве это комедия? Что же это за язык? Лакей так-таки и говорит лакейским языком, а слесарша Пошлепкина – как есть простая баба, взятая с Сенной площади. Чем же тут наш Сосницкий-то восхищается? Что тут хорошего находят Жуковский и Пушкин?

К числу порицателей принадлежал даже сам прославленный комик Каратыгин, который отнесся к комедии Гоголя если не с пренебрежением, то с полнейшим равнодушием.

И вот наступил день премьеры. Зал наполнился блистательной публикой, партер сверкал орденами и эполетами. Все знали, что и государь будет присутствовать. Вся петербургская интеллигенция была в сборе. В партере сидел знаменитый баснописец Крылов, никогда не бывавший в театре. Состав актеров был звездным: играли Сосницкий, Асенкова, Дюр, Каратыгин и другие знаменитости.

Комедия эта для того времени была новаторской. Публика привыкла либо к фривольным водевилям, либо к пошловатым фарсам, а что такое сатира и карикатура понять могли лишь интеллектуалы. Анненков вспоминал: «Уже после первого акта недоумение было написано на всех лицах (публика была избранная в полном смысле слова), словно никто не знал, как должно думать о картине, только что представленной. Недоумение это возрастало потом с каждым актом. Как будто находя успокоение в одном предположении, что дается фарс, большинство зрителей, выбитое из всех театральных ожиданий и привычек, остановилось на этом предположении с непоколебимой решимостью. Однако же в этом фарсе были черты и явления, исполненные такой жизненной истины, что раза два, особенно в местах, наименее противоречащих тому понятию о комедии вообще, которое сложилось в большинстве зрителей, раздавался общий смех. Совсем другое произошло в четвертом акте: смех, по временам, еще перелетал из конца залы в другой, но это был какой-то робкий смех, тотчас же и пропадавший; аплодисментов почти совсем не было; зато напряженное внимание, судорожное, усиленное следование за всеми оттенками пьесы, иногда мертвая тишина показывали, что дело, происходившее на сцене, страстно захватывало сердца зрителей. По окончании акта прежнее недоумение уже переродилось почти во всеобщее негодование, которое довершено было пятым актом».

А вот император был чрезвычайно доволен постановкой и хохотал от всей души. Вспоминают, что после спектакля он сказал:

– Тут всем досталось, а мне больше всех!

Николай Павлович велел отблагодарить артистов: все отличившиеся получили от двора подарки; иные от дирекции прибавку к жалованию.

Впоследствии в наставлении сыну Николай Павлович писал: «Не одного, а многих ты увидишь, подобных лицам “Ревизора”, но остерегись и не показывай при людях, что смешными тебе кажутся, иной смешон по наружности, зато хорош по другим важнейшим достоинствам, в этом надо быть крайне осторожным».

Не менее высоко оценила эту пьесу и русская интеллигенция. Погодин записал в своем дневнике: «Комедия Гоголя должна сделать эпоху в истории театра русского и восстановить его».

На вызовы автора Гоголь не вышел, и это было сочтено проявлением гордыни. На самом деле, Николай Васильевич просто переволновался и перетрусил. Ему самому не понравилось то, как была представлена его пьеса, и весь вечер он прострадал. Особенно ему не понравилось исполнение Николаем Осиповичем Дюром роли Хлестакова, которого привыкший играть водевили актер представил обычным для этого жанра персонажем.

Гоголь писал: «“Ревизор” сыгран, и у меня на душе так смутно, так странно… Я ожидал, я знал наперед, как пойдет дело, и при всем том чувство грустное и досадно-тягостное облекло меня. Мое же создание мне показалось противно, дико и как будто вовсе не мое. Главная роль пропала; так я и думал. Дюр ни на волос не понял, что такое Хлестаков… Хлестаков сделался чем-то в роде целой шеренги водевильных шалунов, которые пожаловали к нам повертеться с парижских театров. Он сделался просто обыкновенным вралем. А мне он казался ясным. Хлестаков вовсе не надувает, он сам позабывает, что лжет, и уже сам почти верит тому, что говорит… И вот Хлестаков вышел детская, ничтожная роль! Это тяжело и ядовито-досадно.

С самого начала представления пьесы я уже сидел в театре скучный. О восторге и приеме публики я не заботился. Одного только судьи из всех, бывших в театре, я боялся, и этот судья был я сам. Внутри себя я слышал упреки и ропот против моей же пьесы, которые заглушали все другие». Но в последнем Гоголь привирал: мнение публики его более чем интересовало!