Гоголь был ипохондриком: всю жизнь он подозревал у себя серьезные, даже неизлечимые болезни – и во многом был прав. Особенно беспокоили его желудок и кишечник: писатель страдал запорами и поносами.

Приехав в Полтаву, Гоголь первым делом принялся объезжать докторов, но никто не мог дать ему конкретного диагноза и рекомендаций. А между тем на родине, в привычном для него климате, мучившие его поносы прекратились сами собой. «Иногда мне кажется, будто чувствую небольшую боль в печенке и в спине; иногда болит голова, немного грудь. Вот все мои припадки. Дни начались здесь хорошие. Фруктов бездна, но я есть их боюсь», – отчитывался он о своем здоровье Погодину.

И все же 1833 год был для Гоголя плохим. «Остаток лета, кажется, будет чудо; но я, сам не знаю отчего, удивительно равнодушен ко всему», – признавался он. Биографы подозревают, что именно в этом году совсем еще молодой писатель пережил приступ болезни, впоследствии отнявшей у него творческие силы, да и саму жизнь. Хотя между врачами-психиатрами нет однозначного и единодушного мнения по поводу психиатрического диагноза Николая Васильевича Гоголя, большинство из них солидарно в том, что некая душевная болезнь у него наличествовала. Старинные психиатры диагностировали у писателя перемежающуюся меланхолию, а врачи XX века – шизофрению или расстройство аутического спектра.

Подробнейшие, хотя уже посмертные, исследования здоровья Гоголя оставили нам выдающиеся психиатры Григорий Владимирович Сегалин и Владимир Федорович Чиж.

Болезненным симптомом Сегалин считал упоминавшуюся многими капризность Николая Васильевича. Например, в гостях у своих друзей Хомяковых он мог по несколько раз приказывать то приносить, то уносить какой-нибудь стакан чая, которым никак не могли ему угодить: то ему чай оказывался слишком горяч, то крепким, то слабым, то слишком полно налито…

Неровным было его и поведение с людьми: Гоголь то был чрезвычайно любезен, весел, разговорчив; то, наоборот, замыкался в себе, не принимая участия в общих разговорах, а только лишь молча и презрительно поглядывая на собеседников. Иван Феедорович Золотарев – знакомый Гоголя, который жил с писателем в одной квартире в Риме в 1837–1838 годах, – отмечал, что Николай Васильевич мог разговориться, быть веселым и остроумным, но потом происходило что-то (например, в комнату кто-то входил), и он замолкал, и более от него невозможно было добиться ни одного слова.

Бывало и хуже: эти приступы замкнутости переходили в самый настоящий столбняк, каталепсию. Гоголь знал за собой эту черту и понимал ее ненормальность. «…Овладела мною моя обыкновенная периодическая болезнь, во время которой я остаюсь почти в неподвижном состоянии в своей комнате иногда в продолжение двух, трех недель», – писал он, извиняясь перед высокопоставленным знакомым за то, что не явился к нему в гости.

В письме к Балабиной он сравнивал себя в таком состоянии с «болваном для примеривания шляп»: «Вы можете… мести у меня под носом щеткой, и я не чихну и даже не фыркну, не пошевелюсь».

Приступы эти серьезно мешали Гоголю жить.

Апатия сменялась у Гоголя противоположными приступами «нервического возбуждения». В такие дни он чувствовал, что у него в голове «шевелятся мысли, как рой разбуженных пчел». Чрезмерное возбуждение сменялось раздражением, а затем – смертельной тоской, за которой «следовали обмороки, наконец, совершенно сомнамбулическое состояние». И цикл повторялся снова.

Симптомами этой же болезни врачи считают также повышенную зябкость Гоголя, периодически появлявшиеся у него отеки и цианоз (посинение) конечностей.

Впоследствии эта болезнь измотает Гоголя, разрушит его психику и отнимет его творческие силы. Но в середине 1830-х он еще молод и полон вдохновения. В теплом климате Полтавской губернии, среди родных, любящих его людей, болезнь отступила. В Васильевке Гоголь пережил период подъема жизненных сил.