В Полтаву, в прежнюю гимназию, он более не поехал – там все напоминало ему о брате. Вместо этого Никоша отправился в город Нежин, где только что в память канцлера Российской империи, светлейшего князя Безбородко, на пожертвованные им для этого средства открылся Лицей «высших наук», принадлежавший к числу привилегированных учебных заведений. Его задача состояла в «приуготовлении юношества на службу государству».

Лицей занимал среднее место между университетами и низшими училищами. Срок обучения составлял девять лет, а лучшие выпускники имели право на чин двенадцатого класса (всего классов было 14, четырнадцатый считался самым низшим). Аттестаты, выдававшиеся Лицеем, обладали «равной силой» с аттестатами университета. Преподающимися предметами были: древние языки, русский, немецкий и французский языки, математика, история и география, словесность российская и древних языков, философия, закон Божий, право естественное и народное, технология с химией, естественная история, государственное хозяйство, финансовая наука, римское право с его историей, русское гражданское и уголовное право и судопроизводство. Лицей занимал новое комфортабельное здание и был окружен обширным тенистым садом.

Преподавательский состав был очень неровным: одни педагоги были талантливыми и знающими, а другие, напротив, весьма ограниченными и скудоумными. Гимназист Константин Базили много лет спустя утверждал, что из всех преподавателей первого состава только профессор математики Шапалинский и профессоры немецкой и французской литературы, Ландражен и Зингер, совладали со своим предметом. И все же французская и немецкая литература пришлись не по сердцу студентам, и те из них, кто прежде не знал этих языков, не выучились даже говорить, «хотя по положению и под страхом остаться без чаю или без десерта следовало в рекреационных залах и во время гуляний говорить день по-французски и день по-немецки».

Директором лицея сначала был Василий Григорьевич Кукольник, а после его внезапной кончины и до 1826 года – Иван Семенович Орлай, человек умный и добродушный; затем обязанности директора были возложены на Казимира Варфоломеевича Шапалинского.

Понимая, что перед ним дети помещиков и отвлеченная математика вряд ли когда-нибудь им понадобится, Шапалинский водил учеников за город, верст за пять и за десять, с инструментами снимать планы – это было именно то, что могло пригодиться сельскому жителю. Студентам такие походы очень нравились, и учились они прилежно.

Заслуживает внимания Иван Григорьевич Кулжинский – историк и преподаватель латыни. Иван Григорьевич был плодовитым писателем: он публиковался в «Украинском журнале», «Дамском журнале», «Московском вестнике», «Русской беседе», «Маяке», «Москвитянине», печатая свои стихотворения, басни, исторические драмы и статьи. Однако далеко не все его сочинения обладали литературными достоинствами. Так, стихотворную комедию-водевиль «Малороссийская деревня» студенты прозвали литературным уродом. Уродливые строки, однако, запоминались хорошо, и задиры-школяры вызубрили их; завидев Кулжинского, принимались читать их вслух.

Кулжинский даже писал жалобы в гимназическую конференцию, но ничего не добился: формально студенты никаких правил не нарушали. Тогда он вынужден был смиренно просить гимназистов «не срамить печатный бред его».

Откровенно невежественным был профессор словесности Парфений Иванович Никольский. По словам студента Базили, он не имел никакого понятия «о древних и о западных литературах». В русской литературе Никольский «восхищался Херасковым и Сумароковым; Озерова, Батюшкова и Жуковского находил не довольно классическими, а язык и мысли Пушкина тривиальными, сознавая, впрочем, некоторую гармонию в его стихах». По словам выпускников лицея, для «профессора словесности Никольского даже Державин был новый человек».

При этом Парфений Иванович заставлял учеников сочинять стихи. Причем стихи эти ему никогда не нравились, и он постоянно правил их на свой лад. Студенты, пользуясь его отсталостью, переписывали из журналов и альманахов мелкие стихотворения Пушкина, Языкова, Вяземского и представляли профессору за свои. Профессор торжественно подвергал эти стихотворения строгой критике:

– Ода не ода, элегия не элегия, а черт знает что, – говорил он, переправляя строки Пушкина или Дельвига.

Так выправил он «Вечерний звон» Козлова, описание весны из «Евгения Онегина»… Гоголь, подобно прочим, тоже подал профессору-невежде какое-то стихотворение Пушкина, возможно даже, что это был «Пророк». Никольский прочел, поморщился и, по привычке своей, начал переделывать. Изуродовав пушкинский стих, Никольский возвратил его Гоголю с внушением, что так плохо писать стыдно, Гоголь не выдержал и сказал:

– Да ведь это не мои стихи-то.

– А чьи?

– Пушкина. Я нарочно вам их подсунул, потому что никак и ничем вам не угодить, а вы вон даже и его переделали.

– Ну, что ты понимаешь! – воскликнул ничуть не смутившийся профессор. – Да разве Пушкин-то безграмотно не может писать? Вот тебе явное доказательство. Вникни-ка, у кого лучше вышло.

Другой профессор, по происхождению грек, Павел Николаевич Иеропес, любил декламировать Гомера, которого никто из студентов, не знавших древнегреческого, не понимал. Прочитав о каком-то сражении, он перевел греческий текст словами: «и они положили животики свои на ножики», – и весь класс разразился громким смехом. Обидевшись, профессор произнес: «По-русски это смешно, а по-гречески очень жалко».

Перемены в характере преподавания произошли в 1826 году, когда в лицей поступили два новых преподавателя: профессор римского и естественного права Белоусов и профессор естественной истории Соловьев. Эти молодые ученые обворожили учеников своим контрастом с прежними наставниками. «Советуйте всем везти сюда детей своих: во всей России они не найдут лучшего», – с восторгом писал Гоголь матери.

Профессор юридических наук Николай Григорьевич Белоусов преподавал в Нежине три года и пользовался огромным влиянием на студентов. Он вел сразу несколько дисциплин, в том числе курс истории философии и курс естественного права. Нестор Кукольник вспоминал, что благодаря его лекциям в голове каждого студента «установился прочно стройный систематический скелет науки наук».

Николай Гоголь писал о Белоусове, что тот обходится с учениками «совершенно как с друзьями своими», что он «заступается за нас против притязаний конференции нашей и профессоров-школяров». По всей видимости, Никоша имел в виду схоластов – так называют людей, склонных к отвлеченным рассуждениям, бесплодным умствованиям.

Гоголь признавался, что, если бы не Белоусов, у него «недостало бы терпения здесь окончить курс». Сухая дидактика, зубрежка действовали на юношу угнетающе, а новый профессор принялся устраивать для студентов «всевозможные удовольствия, забавы, занятия». «Я не знаю, можно ли достойно выхвалить этого редкого человека!» – восхищался им Гоголь.

Белоусов читал курс естественного права – науки о том, какие права принадлежат человеку просто по праву его принадлежности к человеческому роду. Для крепостнической России подобные рассуждения были опасны. При этом Белоусов, по-отечески относясь к ученикам, мог быть довольно резок с теми своими коллегами, чьи знания считал недостаточными. Он без стеснения высмеивал старшего профессора Михаила Васильевича Билевича, преподававшего сразу несколько дисциплин. Однажды на экзамене Белоусов заметил, что экзаменатор не реагирует на заведомо неправильные ответы и поправил одного из отвечающих. Тогда грубо вмешался Билевич. Выйдя из себя, Белоусов воскликнул: «Я вижу, что ни ученики, ни профессор ничего не знают».

Пока обязанности директора гимназии исполняли Иван Семенович Орлай – человек энциклопедических знаний – и профессор-математик Казимир Варфоломеевич Шапалинский, Билевичу оставалось только строчить доносы. Особенно его бесила манера Белоусова, взяв студента под руку, прохаживаться вместе с ним по коридору или по саду и беседовать, объясняя непонятный материал. Он считал это излишней фамильярностью.

Лекции самого Билевича были верхом занудства: он просто читал все по учебнику. Порой лицеисты склеивали страницы учебника и частенько Билевич так и продолжал читать, не понимая, что часть текста пропущена[4]. Однажды случилось так, что страница оканчивалась словами: «то тех судей…», а следующая после наклеенной начиналась словами: «…сдают в архив». При чтении лекции это озадачило Билевича. Сначала подумал он, что это опечатка, а не найдя ее в списке опечаток в конце книги[5] и не теряя присутствия духа, пояснил студентам, что это, должно быть, метафора, а под словами «тех судей» надо понимать: «те судейские дела кладут в архив».