Спровадив родителей, я возвращаюсь в палату Насти. Благо мне разрешили тут находиться, ведь палата одноместная.

Дверь чуть скрипит, когда я толкаю ее. В палате полумрак — жалюзи прикрыты, только тонкие полоски света падают на белый кафель.

Пахнет антисептиком, но не так резко, как в коридоре.

Настя лежит на высокой больничной кровати, выглядит такой маленькой и хрупкой на фоне белых простыней. Капельница висит рядом, прозрачная трубка тянется к ее руке. Лицо бледное, под глазами темные круги, но дышит ровно. Волосы растрепались по подушке светлым веером.

Сердце сжимается, когда я смотрю на нее. Такая беззащитная, миниатюрная, а внутри два малыша.

Наши малыши.

Хочется защитить ее от всего на свете, укрыть от любых неприятностей.

Я пододвигаю стул к ее кровати, беру за руку.

Настя поворачивает голову, открывает глаза. Улыбается слабо, но искренне.

Чуть сжимаю ее руку — такая тонкая, прохладная. На тыльной стороне пластырь от капельницы, вена синеет под кожей.

Вижу — страшно ей.

Не физический страх — нет, она не боится боли или врачей. Уже успела сообщить мне об этом, храбрая девочка. В ее взгляде что-то другое, более глубокое.

— Настена, тебе нечего бояться, — говорю успокаивающе, поглаживаю ее ладонь большим пальцем. — Врач сказал, по щелчку пальца выздоровеешь. Пожалуйста, настройся на позитивный лад…

— Я не за самочувствие беспокоюсь, а за количество наших детей! — Настя сжимает мою руку сильнее, чем я ожидал. — У нас двойня будет, Артур! Ты осознал это?

Ни хрена я это не осознал.

Понять не могу, как мы с Настей так мощно встряли. Один раз чпокнулись, и вот это вот все… Взрослая жизнь поперла со всех щелей.

Я хочу наших детей, уже люблю их. Но совсем не возражал бы, появись они чуточку позже. И по очереди…

В голове всплывают мамины рассказы. Она не раз говорила в кругу семьи, как тяжело вынашивала нас с Арамом. Как мы пинались в ее животе, как будто дрались уже там. Как она родила нас чуть раньше срока — и то повезло, что так долго проносила. Последние месяцы почти все время лежала, ноги отекали, давление скакало. Папа носил ее на руках даже в туалет.

Живот у нее был огромный, она еле передвигалась. А потом роды — тяжелые, долгие. Я первым родился, а Арам застрял. Чуть не задохнулись оба.

Но ни о чем из этого я Насте не скажу даже под пытками, незачем ее пугать.

Надеваю на лицо беззаботную улыбку и старательно вешаю ей лапшу на уши:

— Все без проблем будет, выносишь как дважды два, потому выпрыгнут из тебя и побегут вместе играть, а мы на них любоваться будем.

Настя прыскает смехом — звук такой живой в этой стерильной палате:

— Какой ты наивный…

Ну слава богу, хоть улыбнулась.

— А что? — Я подмигиваю ей. — Дай хоть немного помечтать. Кстати, как так вышло, что на первом УЗИ не показало двойню?

Настя поправляет одеяло, морщится — видимо, игла в руке ноет:

— Не знаю, врач сказал, так могло быть потому, что я делала на очень раннем сроке, ведь у меня однояйцевая двойня. Теперь-то они подросли, все четко.

— Ясно… Хорошо хоть, сейчас выяснили. — Не могу сдержать тяжелого вздоха. — Есть время подготовиться.

— А как же мы потянем двойню финансово? — Настя кусает губу, и я вижу, как напрягается ее лоб. — У нас и на одного ребенка не было денег, чтобы все купить: кроватку, то-се… Я, конечно, тоже буду работать, помогать…

— Так, стоп. — Я поднимаю руку, как гаишник. — С твоей работой мы закончили. Ты теперь ходишь исключительно в универ и то, только когда хорошо себя чувствуешь. В остальные дни сидишь дома и отдыхаешь. Обо всем остальном позабочусь я. Я же у тебя есть, Настена, значит все будет тип-топ.

Говорю это и уже предчувствую, насколько скоро и качественно мне нужно будет порваться на британский флаг, чтобы мало-мальски обеспечить свою семью.

Это ж мне все теперь нужно в двойном экземпляре!

Кроваток две, люлек две, игрушек двойной набор, памперсов вагон, детского питания тонны. Но до этого всего еще надо дожить! Надо Насте обеспечить покой, нужный уход, витамины, питание. Квартиру надо новую, мы в этой тупо не поместимся всей оравой…

Что ж поделаешь, если моя семья увеличивается в геометрической прогрессии. Сначала были мы с ней, теперь будут еще два ребенка.

Но главное — как я все это ей обеспечу, будучи безработным? А даже найди я любую работу, какую обычно предлагают студентам, разве моей зарплаты на все это хватит?

Если бы родители так по-скотски себя не вели, я бы, конечно, принял их помощь, а так…

— Как там Мигран Аветович, больше не ругался? — Настя будто чувствует, что я думаю про родителей.

Я морщусь:

— Нет… Насть, а что конкретно он тебе говорил, когда приходил к нам?

— Что если ты вернешься домой, то он решит все проблемы… — Настя отводит взгляд, смотрит в окно. — А проблема, я так поняла, заключается во мне.

— Ну батя… — Скрежещу зубами от злости.

Я это ему припомню. Так припомню, что никогда не забудет.

Правильно я их послал.

Интересно, что бы он сделал, назови кто из наших родственников маму проблемой? Прибил бы, наверное.

— Артур, а где ты денег взял на платную палату? — вдруг интересуется Настя, поворачивая голову так, что волосы рассыпаются по подушке.

Хмурюсь, нехотя отвечаю:

— Отец все оплатил, это он тебя в эту клинику устроил.

Мы оба замолкаем, смотрим друг на друга. В палате так тихо, что слышно, как за стеной кто-то кашляет.

— Странный он, — вздыхает Настя. — То на аборт отправляет, то платную палату обеспечивает, чтобы детей сохранила…

— Настена, — спрашиваю ее ласково, наклоняясь поближе, — а могло быть так, что ты просто отца неправильно поняла? Он временами витиевато выражается…

— Не знаю, — качает головой она.

— В общем, ты ни о чем не волнуйся, я все решу, — обещаю ей.

Потом спускаюсь со стула, становлюсь возле ее кровати на колени. Наклоняюсь к ней, наши лбы соприкасаются. Легко обнимаю ее, стараясь не потревожить капельницу.

— Во мне бьются два маленьких сердечка, — шепчет Настя очень тихо. — Я слышала на УЗИ, так трогательно было. Раз-раз-раз…

Как наши с ней. В унисон.