При виде слова «Мама» на экране мобильного я замираю. Сердце куда-то проваливается, а в горле встает комок.

Я моментально вспоминаю все то плохое, что пережила, после того как мама случайно увидела мое УЗИ. Там черным по белому значился срок — шесть недель.

Помню этот момент до мельчайших деталей.

Как листок с результатами выпал из моей сумки прямо на кухонный пол. Как мама подобрала его, прочитала, а потом медленно подняла на меня глаза.

Я до сих пор покрываюсь мерзкими мурашками, вспоминая тот ненавидящий взгляд, каким она меня одарила.

Как будто я не забеременела, а родину предала.

В глазах матери было столько отвращения, что я почувствовала себя какой-то грязной, испорченной.

А ведь у меня были совсем другие надежды. Я думала, что мама, узнав о беременности, наоборот смягчится. Что материнский инстинкт сработает и она поймет — скоро у нее будет внук или внучка. Что мы вместе будем выбирать детскую кроватку, покупать крошечную одежду. Что она научит меня пеленать, кормить, укачивать…

Но вышло ужасно. Страшнее, чем я могла представить или увидеть в кошмарном сне.

А я ведь сколько лет старалась быть для мамы хорошей девочкой.

Прибирала в доме, училась на одни пятерки, никогда не перечила ей. Хотела как-то загладить тот факт, что я жутко похожа на папу и напоминаю его матери одним своим видом. Каждый раз, когда мама смотрела на меня, я видела в ее глазах боль. И причиной этой боли было мое лицо — мои черты.

Но я же не виновата, что на папу похожа!

Я свои гены не выбирала.

Не просила родиться с его носом, его глазами, его улыбкой.

Однако мама, хоть и была медиком, никогда этого не понимала.

Несмотря на все мои старания, она вот так мерзко повела себя, когда узнала о беременности.

Никакой речи о поддержке не было.

Был крик, были обвинения в том, что я ее позор. Было закидывание моих вещей в сумку — небрежно, как будто это не мои любимые платья и книги, а какой-то мусор.

Я не верила, что мама отвезет меня к Григорянам. Тихо сидела в машине и надеялась, что она вот-вот остынет, повернется ко мне и скажет: «Прости, доченька, я была неправа». Что мы вернемся домой, сядем на кухне с чаем, и я расскажу ей про Артура, про мою неудачную любовь.

А мама просто выбросила из машины меня и сумку, и уехала.

Даже не оглянулась, наверное.

Когда я увидела свою сумку на мокрой земле, мой мир перевернулся.

Книги попортились, вещи промокли. Я для мамы — что те вещи.

Не нужна.

Выброшена.

Но я же не вещь, а человек! У меня есть чувства, мечты, планы. Я достойна любви и поддержки.

Первый звонок после этого кошмара…

Может, она поняла, что была неправа? Может, материнское сердце все-таки дрогнуло?

Я смотрю на Артура, мы оба присаживаемся за стол.

Руки дрожат, когда я принимаю вызов и включаю громкую связь. Телефон лежит на столе между нами, как какая-то бомба замедленного действия.

Одно нажатие на мобильном, а у меня будто все нутро перевернулось.

Все звуки становятся приглушенными, время замедляется.

— Здравствуй, Настя.

Голос холодный, официальный. Как будто она звонит не дочери, а какой-то дальней знакомой.

— Здравствуй, мама.

Мой голос, наоборот, звучит тихо, неуверенно.

Артур протягивает руку и накрывает мою ладонь. Его тепло немного успокаивает.

— Где ты находишься? — спрашивает мама.

Я смотрю на Артура, тот качает головой. Немой запрет отвечать на вопрос.

И он прав — я не обязана отчитываться перед той, кто выбросила меня из дома, как ненужную вещь.

— Я с Артуром, мама.

Дальше пауза.

Долгая, тяжелая пауза.

И когда мне уже кажется, что мама положила трубку, она продолжает:

— Я готова тебя забрать.

Забрать, забрать… Забрать!

Это слово эхом проносится в моей голове, отскакивает от стенок черепа, словно мячик в тесной комнате.

Забрать меня? Серьезно? После всего, что было? После того, как она швырнула мои вещи на мокрую землю, словно мусор? После того взгляда, полного отвращения, который до сих пор жжет мне душу?

Или она…

Неужели она сейчас извинится? Неужели скажет, что была неправа? Что материнское сердце наконец-то проснулось и она поняла, какую боль мне причинила.

Мои глупые, наивные надежды начинают робко просыпаться в душе. Может быть она все-таки мама? Может, она поняла, что скоро у нее будет внук или внучка, и это важнее всех обид?

Я вскидываю голову, ищу поддержки в глазах Артура. Он сидит по другую сторону от нашего маленького кухонного стола. И никакой поддержки я в нем не вижу.

Наоборот, у него глаза бешеные.

Злой как черт. Я его таким никогда не видела. В его взгляде столько ярости, что мне становится не по себе.

— Мама, я… — только и успеваю сказать.

Мать тем временем продолжает:

— Поживешь у меня до родов. Нечего перед ними там прислугой горбатиться, полы мыть, посуду драить. При мне пока побудешь, мне тоже помощь не помешает.

Она этой фразой тычет меня, будто котенка в какашку.

Какие извинения? На что я вообще раскатала губу?

Никакого признания своей вины. Просто холодный расчет на то, что я и дальше буду прислугой при ней, и все та же презрительная интонация.

Будто меня в дом можно взять только для того, чтобы я там прибирала. Словно я не дочь, а какая-то временная рабочая сила.

Кстати, а что значит «до родов»? Что будет после? Опять выбросит, но уже с ребенком? Это даже для нее слишком.

— Мам, ты чего? — Я кривлю лицо, стараясь не разрыдаться.

Голос дрожит, и я ненавижу эту свою слабость.

Ненавижу, что до сих пор жду от матери хоть капли любви.

Какая же я наивная, неужели вправду хоть на секунду поверила, что она поймет, как жестоко поступила?

Резкое восклицание матери врывается в мои мысли:

— Хватит сопли на кулак наматывать. Если согласишься на аборт, я тебя насовсем заберу, пристрою в училище, медсестрой пойдешь. Так даже лучше будет, говори адрес. Я сама тебя на аборт отвезу, уже практически договорилась.

Я хапаю ртом воздух.

Кислород не поступает в легкие. Мир качается, как на качелях. Все звуки становятся приглушенными, словно я под водой.

— В смысле — ты меня на аборт отвезешь?

Неужели для нее так легко — просто взять и убрать «проблему»? Неужели она не понимает, что это не просто медицинская процедура, а уничтожение жизни? Моего ребенка?

Инстинктивно я прижимаю руку к животу, словно защищая малыша от этих страшных слов. Там, внутри, уже есть жизнь. Крошечная, но настоящая. И мама хочет, чтобы я от нее избавилась? Просто так? Для удобства?

Слезы жгут глаза, но я не даю им пролиться. Не при ней. Не дам ей еще одного повода назвать меня слабой.

Хочу резко ей ответить, но не успеваю сказать и слова, как трубку перехватывает Артур.

— Дай пообщаюсь с драгоценной тещей, — коротко бросает он.

Снимает телефон с громкой связи, жестом меня останавливает и уходит на балкон.

Наверное, он хочет, чтобы я не слышала разговор, поэтому идет туда. Но у него громкий голос, а здесь плохая звукоизоляция, поэтому я все равно слышу его строгие фразы:

— Никакого аборта не будет. Мы с Настей поженились. Да, поженились! И вы ровно ничего не сможете с этим сделать. Она теперь под моей защитой, я ее буду содержать и заботиться о ней. Я! Вы плохо слышите? Она теперь Григорян. Да, вот такой я козел, женился на матери своего ребенка… Ага, и вы тоже… И вы туда же, Анжела Марковна! Теми же тропками…

Это они друг друга на три буквы послали?

Могу только гадать, что говорит Артуру моя мать в перерывах между его рубленными фразами.

Знаю ее характер. Когда ей что-то не нравится, она может наговорить такого, что потом стыдно становится. Язык у нее острый, как скальпель. Режет без наркоза, не жалея. Наверняка сейчас поливает Артура грязью, называет его всеми возможными словами.

А он защищает меня. Стоит там, на балконе, красный от злости, и защищает. Не дает в обиду. Не позволяет принуждать к аборту.

Сердце сжимается от благодарности и истекает любовью к моему новоиспеченному мужу.

Он всегда будет такой, да? Чтобы все для меня.

Артур возвращается на кухню, пыхтя как паровоз.

Не говоря ни слова кладет телефон на стол. Руки у него дрожат от еле сдерживаемой ярости.

Потом он обозревает кухню, в частности раковину, где стоит несколько тарелок, которые я не успела вымыть.

— Настя, давай, учи меня посуду мыть, — вдруг требует он.

Нестандартная во всех смыслах просьба. После такого разговора с мамой он думает о грязных тарелках?

— В смысле? — хмурю я брови. — Зачем?

— Ну чтоб ты там себе не думала, что я тебя в качестве прислуги держу. Тоже буду посуду мыть, и остальное делать.

Артур говорит это с самым серьезным выражением лица на свете. Словно это вопрос жизни и смерти. А мне почему-то смешно.

Так и плюхаюсь на табуретку, громко смеясь…

Смеюсь сквозь слезы, истерично, но искренне.

Никогда не думала, что Артур на самом деле такой, каким он раскрылся для меня в последние дни.

Хороший муж у меня, настоящий.