Магистр отправила нас в палатки и приказала не выходить, пока они совсем не разберутся. Из укрытия мы слышали шум, ругательства, заведенный мотор и шорох шин. Какое-то время стояла полная тишина. Мы не решались ни выйти, ни заговорить друг с другом. Все погрузились в себя, не зная, как дальше жить.

Ночью машина вернулась. Магистр собрала нас под лучами полной луны. Она говорила долго. Что мы теперь связаны навек. Что мы никому ничего не скажем, иначе нас и всех наших близких постигнет страшная кара. Завершила речь словами, что ничего не поменялось и мы будем жить, как раньше. Продолжать нашу миссию, тренинги и театр. Об Эми больше ни слова.

– Значит, никто не попытался обратиться в полицию? И вы просто жили дальше, как будто ничего не произошло? – спросил Зотов, когда Маргарита замолчала.

– Пришлось. Мы все были замешаны. Ничего не сделали, да и принимали ее наркотический коктейль… Магистр всегда повторяла, что у нее связи в ФСБ. Все мы сядем, а ее вытащат лучшие адвокаты.

– Спасибо, – Морозова коснулась холодной руки Маргариты, – вы очень нам помогли. В соседнем кабинете находится психолог. Она специализируется на деструктивных сектах. Очень советую вам с ней поговорить. Это поможет вернуться к обычной жизни.

– Теперь мы знаем, что случилось, – проговорил Зотов, когда они с Морозовой остались наедине.

– Нам нужно больше доказательств, чтобы эта сука точно села на всю жизнь, – выдавила сквозь зубы Морозова.

Зотов кивнул, полностью разделяя ее эмоции.

– Сейчас я хочу поговорить с Валерией Смирновой.

Часы показывали без четверти одиннадцать, и, возможно, лучшим решением было бы вернуться домой и забыться во сне. Продолжить завтра утром со свежей головой, но Морозова не привыкла откладывать дела. Не обращая внимания на затекшие мышцы и легкое покалывание в висках, она закинулась еще одной чашкой водянистого кофе и похлопала уставшего помощника по плечу.

Фема держалась уверенно. Она не отводила глаза, смотрела прямо, руки ее спокойно лежали на столе. Казалось, что давать показания в полицейском участке для нее рутина, тогда как любой человек – не важно, виновный или свидетель, – обычно терялся под пристальными взглядами следователей. Фема хорошо понимала, где она и зачем, и приготовилась отвечать.

– Валерия, правильно ли я понимаю, что вы являетесь одной из первых и главных помощниц Людмилы Петровой, можно сказать, соорганизатором деструктивной секты? – начала Морозова.

– Можно сказать и так. Я все расскажу.

И она рассказала. Как познакомилась с Людмилой и разделила ее идеи, как они втроем с Клюевым организовали группу поддержки и искали жертв. Как верили своему лидеру безоговорочно, без единой капли сомнения, поддерживая Магистра во всем.

– Это правда, что вы проходили испытания? – спросила Морозова.

– Да, мы с Клюевым единственные, кто прошли все три.

– От других участников мы уже знаем про два. Расскажите про третье.

– Третье самое интересное. – Валерия потерла левое запястье. – Тебя привязывают к деревянному кресту, руки в стороны, как на настоящем распятии. И висеть нужно сутки. Обдумывая все свои грехи, прося прощения и моля о просветлении. Без еды, отдыха. Конечности немеют, ноют, болят невыносимо. Тебя кусают комары, садятся мухи, но ты не можешь их прогнать. Время от времени Магистр давала по несколько глотков воды и непременно повторяла, что я плохо стараюсь и должна молиться сильнее, искреннее, затем снова оставляла в одиночестве. Самые длинные сутки в моей жизни. Кстати, – оборвала она себя и засунула руку в карман. Достала телефон, протянула следователю: – Возвращаю.

Морозова подняла брови и взяла свой мобильник, разглядывая черный экран.

– Разрядился, – пояснила Валерия.

– Почему он оказался у вас? – Задавая вопрос, Морозова знала, какой ответ услышит.

– Я сохранила его, хотя Магистр велела выбросить.

– Зачем?

– Отправила сообщение вашему помощнику, – подбородком указала на Зотова, – сам бы он не нашел.

– Зачем вы это сделали?

– Я давно хотела поставить ее на место, но не решалась. Нужны были стопроцентные доказательства, чтобы она точно не вышла. Когда она возомнила, что хорошей идеей будет держать полицейского в подвале, поняла, что это мой шанс и я обязана им воспользоваться.

– Почему вы хотели сдать Петрову? Клюев до сих пор отмалчивается и хранит верность, а вы?

– Клюев – безмозглый осел. Одинокий мальчик, нашедший в Магистре мамочку. Он все для нее сделает.

– А кто она для вас?

– Стерва, разбившая мне сердце. – Валерия горько хмыкнула. – Знаю, звучит пафосно. Она умеет проникать в чужой мозг, где располагается в тепле и комфорте, как в дорогом пентхаусе. Убеждает в своей правоте одним взглядом. Тебе хочется ей верить, идти за ней на край света, выполнять каждое желание, лишь бы уловить отголосок улыбки. Она может быть нежной, заботливой, заставляет тебя чувствовать себя желанной, любимой. Но это иллюзия. Она не любит никого, кроме себя. Думаю, она с первой секунды заметила, как я на нее смотрю, и поняла, что сможет меня использовать.

– Вы понимаете, что все равно являетесь соучастницей и понесете наказание? – прервал монолог Смирновой Зотов.

– Мне все равно, что будет со мной. Главное, чтобы она получила по заслугам. А я могу вам рассказать то, чего вы точно не знаете.

– Про убийство Эмилии? Мы уже знаем все подробности. – Морозова скептически покачала головой.

– Нет. Не Эмилии.

29

Каждое утро, открыв глаза, она испытывала разочарование. Каждую ночь ей хотелось заснуть и не проснуться. Храп развалившегося на миниатюрной кровати мужа раздражал все сильнее, так что она спешила подняться и скрыться в ванной. День начинался с тональника и пудры. За годы замужества она научилась ловко ими пользоваться. Ни один синяк, унизительный и мерзкий, не попадался на глаза безучастным соседям.

Приведя себя в порядок, бежала на кухню, чтобы успеть приготовить сытный завтрак для Семёна. Она лелеяла надежду, что муж встанет в хорошем настроении и, если она все сделает правильно, останется доволен и уйдет на работу, не тронув ее. Шансов пятьдесят на пятьдесят, ведь вывести из себя его может даже не слово, а просто взгляд. Люда старалась не смотреть на мужа лишний раз, боясь, что глаза выдадут затаенную ненависть.

Семен был ее билетом в счастливую жизнь. Так она подумала, увидев его впервые. Люда родилась в многодетной семье. Отец пил, мама умерла при родах. Вся семья ненавидела ее. Своим рождением она убила мать. Всю жизнь страдала от побоев, травли и насмешек от трех братьев, сестры и вечно пьяного отца. Чем старше становилась, тем меньше видела шансов на светлое будущее. Но продолжала надеяться. Старательно училась, думая, что это поможет вырваться из ада. Поступит в университет, найдет работу, снимет квартиру. Это же не так сложно, разве нет? Оказалось, чтобы получить высшее образование, нужны деньги и связи. Тогда она устроилась продавщицей в киоск неподалеку от дома. Мечтала, что накопит денег и съедет. Но братья отбирали большую часть выручки и пропивали вместе с отцом. Так прошли унылые пять лет.

Девушка почти отчаялась, когда в магазин пришел Семён. Чем-то она его зацепила. Или он просто был в хорошем расположении духа. Они поболтали, пока Люда пробивала товар и считала сдачу. А уходя, обернулся и спросил, не сходит ли она с ним в кино сегодня вечером. Люда смутилась, залилась краской, но согласилась. Еще ни разу за двадцать три года ее не звали на свидание (завсегдатаи-алкоголики не в счёт). Семён был старше на пять-шесть лет, одет прилично, туфли начищены воском. Она сразу поняла, что должна выйти за него замуж. Только так сбежит от сумасшедшей семейки.

Играя в неприступную недотрогу и жалуясь на жуткую атмосферу дома, Люда вскоре вынудила Семёна сделать ей предложение. Они расписались без гостей и стали жить скучной семейной жизнью. Казалось, всё наладилось, пока однажды Семён не вышел из себя и не ударил жену. Извинялся, плакал, обещал, что такого не повторится. Люда простила. Всякое бывает, да и сама виновата: приготовила на ужин рыбу, а ведь Семён столько раз говорил, что не ест ее. Мужа нужно слушать и уважать.

Второй раз избил за то, что она разобрала комод с его вещами и он ничего не мог найти. Так пролетели пять лет. Прекратились побои лишь на девять месяцев беременности, а после возобновились с новой силой.

Стоя перед разделочной доской с ножом в руках, она каждый раз задумывалась. Представляла, как муж входит на кухню, приближается к ней сзади, а она, резко повернувшись, вонзает лезвие ему прямо в сердце. Он не успеет ничего сообразить, ведь такого точно не ожидает. Думает, она боится его. И никогда не решится дать сдачи. Но он не знает, насколько она сильна. Какой сильной он сам сделал ее, выращивая черную ненависть в разочарованном сердце. Он упадет в лужу собственной крови. Красная жижа расплывется по желтому кафелю. Люда дождется, пока затихнет последний вдох, а тело перестанет биться в конвульсиях, и полоснет себе вены на запястьях.

– Мама! – Звонкий голосок двухлетнего шалопая вырвал ее из мечтаний.

Она посмотрела на причину, по которой этим мечтам никогда не сбыться, и приложила указательный палец ко рту:

– Тише, малыш. Ты же знаешь, папа не любит, когда шумят.

Сын повторил мамин жест и засмеялся. Ручеек радости разлился по квартире, а по коже Людмилы поползли мурашки. Она молилась, чтобы у мужа было хорошее настроение. Малыш продолжал смеяться и повторять «тише» на разный манер. То высоко, как соловей, то низко, как медведь. Держась руками за стол, он прыгал и топал ножками. Люда пыталась угомонить сына, но это веселило его еще больше, и смех становился громче.

На кухню ворвался глава семейства:

– Можно в этом доме выспаться или нет?!

Кулаки сжаты, рот брызгал слюной. В глазах разгорался гнев. Он смотрел то на жену, то на сына, словно решая, кто из них бесит его сильнее.

Ребенок, не распознав отцовской злости, доверчиво бросился к нему, но вместо объятий получил предательский удар. Малыш упал, ударившись головой о ножку стола. Испуганные глаза округлились, а губы приоткрылись. Ребенок даже не сразу заплакал: шок превзошел боль.

Людмила хотела зажать рот руками, но заметила, что все еще держит нож. Отпустив разум и поддавшись заботливо выращенному ростку ненависти, она кинулась на мужа, как воинственная амазонка. Только копье заменил кухонный нож. Она ударила в грудь один, второй, третий раз. В безумной ярости больше не сдерживала себя. Люда могла стерпеть и скрыть любые побои, но смотреть, как он бьет сына… Тело давно лежало без движения, но она продолжала вонзать нож снова и снова, крича и не различая ничего из-за слез, пока не выбилась из сил.

Отбросив орудие в сторону, повернулась и увидела любимого малыша. Совсем забыла, что он так и остался сидеть под столом. Все это время мальчик смотрел на страшную картину, не шевелясь и не издавая ни звука.

– Всё хорошо, мой сладкий. Иди ко мне. – Люда вытерла слезы кровавыми руками и подползла к ребенку.

Взяла его, обмякшего, как тряпичная кукла, и отнесла в детскую. Включила мультики.

– Посиди здесь, а мама все уберет. Все будет хорошо. – Подходя к двери, она улыбнулась: – Теперь мы свободны.

Эпилог

Анна с гордостью смотрит, как дочь поднимается на пьедестал. Первое место. Глаза блестят счастливыми слезами, лицо сияет широкой улыбкой. Лиза подставляет шею золотой медали, машет зрителям, позирует перед камерой. Анна хлопает так, что ладони начинают болеть, но она не обращает на это внимания.

– Я так горжусь ей, – шепчет на ухо мужской голос.

Она оборачивается и видит мужа. Или правильнее бывшего мужа? Они еще не развелись официально, но давно не живут вместе.

– Я тоже, – улыбается Анна.

– Ты прекрасно выглядишь, – говорит Герман, – подстриглась?

– Только кончики, – смеется она. – Как ты вообще заметил?

– Я всегда замечал любые изменения в тебе.

Анна хмурится. Это укол в ее сторону? Он всегда всё замечал, а она ничего? На секунду хочется расцарапать ему лицо, но она сдерживается и молчит.

Церемония завершается. Гимнастки покидают ковер. Лиза медленно подходит к родителям.

– Молодец, – в один голос восклицают они и смеются.

Лиза улыбается.

– Отпразднуем? Может, в кафе, по мороженому? – спрашивает Анна дочь, но та опускает взгляд.

– Я бы с радостью, но папа уже пригласил меня в гости… к ним. Если ты не против, – смущенно тараторит Лиза.

– Хорошо. Конечно же не против. Повеселитесь. Мне все равно нужно заехать в участок.

– Спасибо, – тихо произносит Герман, дотронувшись до ее плеча, и уходит вместе с их дочерью.

Анна вздыхает. Проглатывает горечь ревности, стараясь привыкнуть к новой жизни. Всё не так плохо. Последнее время они с Лизой хорошо ладят. Почти не ссорятся. Дочь ездит к Герману и его новой пассии (Анна пока не может даже в мыслях называть ее по имени) на выходные и праздники, а остальное время проводит с мамой. Они даже как-то ходили вместе на шопинг и в кино.

Морозова сидит в своем кабинете. За дверью, как улей, гудит отдел. Следователь смотрит на часы. Через час коллеги начнут расходиться, и она наконец останется в тишине. А пока ей нужен кофе. Словно услышав ее мысли, в кабинет входит Зотов.

– Хорошо, что зашел. Пойдем выпьем кофе.

Зотов сначала удивляется, затем улыбается. Настроение Морозовой не угадаешь, поэтому он решил просто следовать за ней, не пререкаться и учиться, учиться, учиться. До него никто долго не задерживался, но у Зотова неплохо получается находить общий язык с начальницей, так что он не отступит.

Морозова стала реже задумываться о том, чтобы уйти из полиции. Зотов раздражал ее все меньше, они стали хорошей командой. Она не знает, что будет дальше, но сейчас она на своем месте.

– Слышала, что суд вынес вердикт? – спрашивает Зотов, когда они спускаются к выходу из здания.

– Еще нет.