Ветер трепал волосы, по двору кружились маленькие вихри золотых и оранжевых листьев, а утки требовательно крякали. Шурочка в их возгласах ясно различала: «Дай еще! Дай!» – и послушно обрывала хрусткие капустные листы с кочана, кидала в жухлую траву у пруда. Пухлые неповоротливые бежево-коричневые птицы толкались у ног, уплетали угощение – и продолжали выпрашивать больше. Возможно, надеялись и на что-то посытнее, например, на вредный и потому не положенный им хлеб. Но у Шурочки все равно была только капуста.
Капуста в замерзших руках и бесконечная тоска на сердце.
– Давайте, давайте, ешьте, – проворчала она. – А то воскрешу кого-нибудь, кто вас съест!
День не задался с утра: спозаранку поволокли на очередную «душеспасительную» молитву, на завтрак накормили ужасной пересоленной перловкой, волосы по-человечески завить не дали. Хотя в общем не задался ни один день с момента, как она сюда угодила. А чего она ожидала?
Порой все-таки вертелась в голове мысль: может, стоило хоть иногда прикидываться «приличным человеком», вот тем самым, из бесконечных матушкиных жалоб? Может, стоило быть посерьезнее? Она ведь… она, дура, шутя свои шуточки, и подумать не могла, что ее правда накажут, всерьез ушлют в забытый монастырь в глухих лесах. Она зла-то никому не хотела, только чуточку нескучности. Ух, матушка! Матушка… предательница! Шурочка все же до последнего надеялась: это так, воспитательно-пугательное мероприятие. Надеялась, когда сажали в карету со скромным чемоданчиком вещей. Надеялась, пока везли по становящимся все ухабистее дорогам. Надеялась первый, второй, третий, четвертый день в тесной келье. Но прошло уже полмесяца, а матушка так ее и не забрала. Интересно, скучала хоть или наоборот выдохнула? Как будто второе: даже и письма ни одного не прислала.
Самая толстая и наглая утка потянула за подол платья. Шурочка бросила ей еще капусты, а потом задумчиво уставилась на идущую легкой лазурно-серой рябью гладь пруда. Утки были и там – плавали стайкой, да так ладно, красиво, важно. Удивительно: какими смешными кособочками они кажутся, едва ступят на траву, и как уверенно чувствуют себя там, в своей стихии. Шурочка шмыгнула носом – и кажется, даже в глазах чуть-чуть защипало.
Где, где, где ее стихия? Точно не в монастыре. И не дома с матушкой. Может, среди мертвецов? Да нет, вряд ли, с ними толком и не поговоришь.
Как всегда, она упрямо попыталась взбодриться: тряхнула головой, растянула губы в улыбке. Могло ведь быть и хуже, сама по себе жизнь здесь оказалась не так и плоха: не бьют, дают есть, спину гнуть не заставляют. Из дел – разве что убираться, мести двор, иногда стряпать с сестрами – еду для самого монастыря и что-нибудь для бедных в захудалой близлежащей деревне Малые Грузди, те же пироги печь. Шить, вышивать и вязать не заставляют, а иначе несдобровать бы Шурочке, чей единственный рукодельный талант – творить себе и другим великолепные локоны. Да… все не настолько ужасно. Постель и крыша есть, женихи и уроки французского отсутствуют, щипцы не отобрали. Не нужно держать лицо и спину. Вокруг бескрайнее небо, золотисто-рыжие березы, почетный караул изумрудно-мрачных елей за монастырской стеной – и никаких болот! Болота были Шурочкиным кошмаром. Болота и еще тайга, владения жестокой и легендарной Тюремной Чародейки. Ну, той, которой матушка пугала.
Матушка… нет, хватит сюсюканий! Мать. О чем ни начинала думать Шурочка – спотыкалась об нее, как об огромный валун, падала и расшибала коленки. Не обижалась, нет, давно уже. Скорее сердилась, недоумевала – и бодалась с правдой как могла.
Может, Шурочка начиталась каких-то не тех книг, может, насмотрелась не на тех матерей, но почему-то все время в голове крутилось: «Родные должны любить тебя целиком». То есть и с большим носом, и с горбом, и с чародейством. И поначалу-то казалось: ее тоже, как могут, любят.
В конце концов, если бы не любили, отправили бы в угрюмое захолустье «лечиться» и «очищаться» еще когда это началось. Поводов-то достаточно было, утки, например. Не эти, конечно, которых сестры обожают и раскармливают. Другая история, Шурочке тогда и восьми лет не исполнилось, и поехали они с матушкой на Рождество в загородное поместье к старым каким-то папенькиным друзьям. А там – охота. Славная, по словам толстопузого усатого хозяина – как же его фамилия? – охота, с которой «на радость гостям» он привез сразу много убитой дичи. Шурочка и сейчас помнила – связку переливающихся красивых уток с безжизненно обмякшими шейками, пушистую черно-бурую лисицу, чей мех под пальцами еще не остыл, кабана, умершего с безумным выражением ярости на морде… Маленькой Шурочке совсем не хотелось есть дичь и не нравилась капающая на кухонный пол кровь. Она прокралась туда вперед прислуги, прошлась вдоль стола, где разложили добычу, сердито подумала: «Нечестно! Нечестно! Они же жить должны! А нам и так есть что есть», – и произошло то, что произошло. Один за другим звери и птицы ожили. Мертвые утки поднялись на крыло и заметались по кухне, разбрызгивая кровь. Лисица и кабан ринулись в гостиную, пугать хозяйскую семью и всех прочих гостей. Шурочка выскочила следом, но сделать ничего уже не могла, да и не так чтобы хотела. Ей было одновременно страшно – особенно когда лисица прыгнула на хозяина – и весело, нет, не так, скорее, ей все это казалось вполне справедливым: она правда не понимала, зачем зверей убивать, да еще столько, когда можно просто поесть рыбы, телятины или курицы! Ох, какой был крик. Ох, какой скандал! Но она так и не жалела, вот ни капельки не жалела, и даже матушка ее, кстати, особенно не ругала, поняла. Увозя домой, грустно спросила: «Жалко было зверушек?» Шурочка кивнула, а матушка только повздыхала: «Ну… вот тебе и рождественские чудеса».
Да… тогда матушка была терпимее – может, потому, что не отболело по папеньке, а может, потому, что не кончились в семье деньги. Еще когда все началось, утешая, пояснила, что есть на свете необычные люди – чародеи, – которые разное умеют, и ей, Шурочке, не стоит переживать, и никому ее в обиду не дадут: да, иногда ужасы всякие выходят и несуразицы, но ведь не может это быть единственный ее дар? Скоро проснется что-то еще, полезное, правильное, нормальное. Проснется? Не проснулось. Годы шли, а Шурочка делала одно и то же. Соседей больше не пугала, мертвых людей не трогала, но с мухами, лягушками, кошками – шутила. И дерзко надеялась, что однажды взаправду кого-то именно оживит, а не поднимет. Если хорошо стараться.
Может, это – ее якобы нежелание нормально колдовать – мать со временем и озлобило? Может, мать думала, что дары чародеев как груши, на деревьях растут и ты в любой момент можешь просто руку протянуть и другой сорвать? И вот она поняла: это так не работает. Или дочь у нее дурная, ленивая, бесталанная. Тогда… тогда чего о матери переживать? Не стоит она того, чтобы постоянно спотыкаться. И оглядываться не надо. И злиться. Хватит. Хватит. Хватит!
На последнем «Хватит!» Шурочка тихо рассмеялась, потом все-таки рыкнула. С удивлением посмотрела на жалкую кочерыжку в своих руках – и, замахнувшись, швырнула в пруд, но так, чтоб не зашибить уток. Кочерыжка упала в воду с веселым «плюх», и с этим «плюх» побежали круги в Шурочкиных мыслях. Вообще она часто, с первого дня здесь, про все это думала. Думала, и правда – ну, о том, что мать свой выбор сделала, а значит, и ей пора, – колола глаза. Может, это тот самый Единый Бог ей голову проветривал? Ну, не нравилось ему, когда Шура раскисала, как булка в луже. Ведь если Бог есть, ему тоскливо с одними нюнями и скучными существами. А вот с Шурочкой он может удивиться и хорошенько посмеяться. Если хоть иногда посматривает в ее сторону.
А смеяться она любит и сама, куда больше, чем жалеть себя и искать оправдания другим.
Ветер поутих, листья опали с сонным шуршанием. Шурочка поднялась, разгладила мрачную черную юбку, в который раз посетовала на угрюмое платье-мешок. Утки смотрели с любопытством, будто выспрашивая, что она такое затеяла. Да ничего пока особенного. Может, еще разок пошутит, разве что.
– Не до вас, не до вас! – отмахнулась Шурочка и обернулась на монастырь, в чьих куполах лениво играло полуденное солнце. Громада давила. Но сейчас, хотя бы ненадолго, стало все равно.
Близилось время обеда. Что там сегодня? Рыба? Да, точно! Шурочка хитро потерла руки.
На кухне наверняка пригодится ее помощь.
Как бы так украсть барышню, чтобы ей понравилось и на всю жизнь запомнилось?
Первым сценарием Ива было, конечно, что-нибудь такое с драконами. Ну а что? Все любят драконов, драконы – изюминка сезона, например, вот последний роман с их участием зажег сердца впечатлительных девиц от шестнадцати до ста и за месяц продался тиражом, кажется, в сорок тысяч копий.
С другой стороны, Александра Москвина… нет, не Александра, слишком она для Александры нескучная, пусть будет Шура, – точно не рядовая барышня. Даже судя по портретику в газете, где сняли ее сердитой, надутой, грозящей газетчику кулаком. Скорее всего, она популярные романы и в руки не берет, зато может любить что-то мрачное, в духе По и Шелли. И этот есть, как его, английская звезда… Стокер! У него была весьма недурная и умная, жутковатая, красивая книжка о загадочном и томном аристократе-кровососе.
О! Может, нарядиться вампиром? Судя по иллюстрациям в тисненом черном томике, Ив на Дракулу, или как его там, даже похож. Волосами, глазами, любовью к стильным рубашкам… Идеально же! Тогда надо окрасить небо в алый, подзавить локоны, набелиться да и заявиться к Шуре в облаке шумных летучих мышей. С другой стороны… черт! Монастырь же! Алхимик, как узнает, открутит сначала уши, а потом голову, чтоб было дольше и мучительнее, особенно если пару сестер-монахинь хватит удар. У Ложи с попами отношения натянутые, значит, надо что-то попроще, побезопаснее! Но все равно чтоб шикарно! Да что же…
Ив цокнул языком, сморщил лоб в напряженной мыслительной работе и хлебнул кофе из щербатой посудины, похожей скорее на суповую миску, чем на чашку. Здесь, на очередной почтовой станции, что кофе был дрянной – спасибо, не из желудей! – что утварь страдающая. Кто знает, сколько раз путешественник, получивший на этом полустанке дурную весть, швырял миску-чашку в голову плохому гонцу? Кто знает, сколько раз она прилетала обратно? Ив усмехнулся, покрутил миску-чашку в пальцах. По краешку она была расписана скромным узором из позолоченной листвы. Краска, кстати, не стерлась, удивительно.
Ладно. Ему, по крайней мере, не в кого кидаться: за долгие дни дороги Ив хоть и отправил Алхимику несколько писем, но ответ – ни благосклонный, ни дурной – так его и не настиг. А ведь Ив старался: писал разными почерками, сдабривал сухие отчеты в духе «Нет, нигде еще не набедокурил!» анекдотами и байками о случайных попутчиках, в паре писем попытался нарисовать газетную кошку и Шурин портрет. Все зря. Может, Алхимик был как обычно занят, а может, просто ответы не могли догнать слишком уж стремительного Ива, загонявшего одну лошадь за другой. Ну и ладно! Свет на его ответе клином не сошелся, зато получится потом, в Петербурге, душевный сюрприз!
Как же так украсть барышню… ну как же?
Ив опять вспомнил газетенку. Вроде у Шуры длинные волосы. Нет, не настолько, чтоб сбросить ему с башни… хм, а может, послать к ней стаю воронов, а небо тогда окрасить в свинцовый, заполнить облаками, тяжелыми, как океанская толща? Мрачно и изысканно… но нет. Больно грузно! Шура юная совсем, а еще у нее может быть аллергия на птиц. Ну что за проклятье, что за проклятье быть истинным художником! Другой чародей вообще поступил бы проще простого: прокрался бы, вскрыл дверь, взбежал по лестнице, закинул на плечо, утащил – и дело с концом! И неважно, какая там будет погода, как будет падать свет и все прочее.
Но это ведь неправильная кража! Плохая! Никого, тем более девицу, на которую возлагаешь громадные надежды, так красть нельзя. Так кража в преступление превращается, а должна – в приключение. Удивительно, несколько букв всего отличается, а разница – качественная!
Ив усмехнулся, оглядел почти пустой трактир. У одного окна усатый штабс-капитан допивал чай, у другого чинно обедало большое рыжее семейство, возле них вилась голодная кошка. Вдохновиться было нечем, некем, и Ив снова приложился к миске-чашке, где кофе осталось всего ничего. Откинул за спину волосы, опять на миг подумал о вампирском образе – и отмахнулся.
Вспомнил еще кое-что: Дракулу остальные персонажи не жаловали, мало кто горел желанием быть им похищенным, почти все порывались всадить ему осиновый кол в какое-нибудь интересное место… что, если и Шура так? Не колом, конечно, проткнет того, кто к ней ворвется, а просто будет сопротивляться, громко визжать или наоборот, надменно заявит:
«Нет уж, спасибо, дудки. Не надо в вашу безмозглую столицу меня тащить, мне и тут хорошо!»
Что тогда? Ну, можно, конечно, похитить на свой страх и риск, хотя лучше не надо. Тогда свести все к смеху и просто сказать: «Ну ладно, поймали, я приехал просто чтоб сказать, как мне понравилась ваша шутка с кошкой, я теперь ваш поклонник, шутите еще!» А что она? А он что?
Ив допил кофе – и осознал, что улыбается все шире. Фантазия резвится молодой ланью, встреча с таинственной Шурой Москвиной представляется спектаклем то в одних красках, то в других, то в одном жанре, то в другом. И так или иначе… это его будоражит. Как не будоражила давно ни одна постановка в Александринке. Пора себе признаться, его авантюра – тоже в какой-то мере побег, а не просто проветривание головы. Кто знает? Может, это он – девица в башне, без устали воспитываемая Алхимиком и обществом. Кто знает? Может, это он сбрасывает Шуре великолепную косу… ну хорошо, косы нет! И кто знает…
Ив поднялся из-за стола, в последний раз рассеянно пробежался пальцами по миске-чашке, зацепился взглядом за золотые листья на окантовке и, на ходу надевая широкополую шляпу, поспешил на улицу. Застоявшиеся лошади встретили его нетерпеливым ржанием и стуком копыт. Будь у Ива копыта – он бы, может, тоже постучал. Перо со шляпы пощекотало нос. Ив чихнул.
Да. Он понятия не имеет, как именно сложится встреча с барышней. И что дальше.
Но он любит экспромты. И что-то подсказывает, что именно экспромт она оценит благосклоннее всего и точно согласится быть украденной.
В конце концов, кто не мечтает, чтобы красиво и неожиданно украл его именно Гений Ив?
Сияя улыбкой, Шурочка распахнула скрипучую дверь – и наткнулась взглядом сразу на десяток постных физиономий. Сестры – среди них и тетушки, и девицы – сидели в душной трапезной рядком, одинаково чинно, распрямив спины, будто проглотили по палке от метлы, и все не сводили с Шурочки глаз. У самой заныли плечи, но не привыкать.
– Доброго дня, сестры! – воскликнула Шурочка. – Обед! – Она торжественно, будто новорожденного львенка, подняла над головой большой глубокий противень, после чего водрузила на стол и щелкнула в воздухе пальцами. – Bon appetit![2]
Взгляды сестер устремились на угощение. Восторга там читалось куда меньше, чем в глазах уток, увидевших капусту. Четырехглазая Тетушка – имен сестер Шурочка, как ни старалась, не могла запомнить, они выскальзывали из памяти хуже кусков мыла, – поправила очки с таким сомнением и отвращением, словно Шурочка собралась накормить ее червяками.
– Гречка? – переспросила она, разглядывая густой коврик из крупы, устилающий противень. – Что, безо всего?
Шурочка продолжала улыбаться. К этому она привыкла тоже. Главным поваром ее не назначали, она, конечно, не сама выбирала, что стряпать, – отвечала за это Круглая Тетушка, Марфа. Ее имя запомнилось потому, что она иногда удостаивала Шурочку чего-то не звучавшего как «Иди помолись» и «Ты, безмозглая профурсетка!», – да и вообще заговаривала сама, спрашивала о мирских делах. Даже не пожурила особо за шутку с кошкой и показала удачное местечко на колокольне, чтоб спрятать щипцы. Круглая Тетушка была мягкой словно подушка; может, поэтому остальные ее не жаловали. Вот и теперь, не успела Шурочка ответить, как услышала за столом едкие шепотки:
– Марфушка опять…
– Всю рыбу сожрала?
– Или девке скормила, какая же доска-замухрышка…
Шурочка продолжала сиять, хотя улыбка уже немного натянулась.
– Ну что вы… – пропела она и почувствовала легкое колотье на кончиках пальцев.
Все здесь, сестры. Все здесь. Жалко только, что Круглой Тетушки нет пока.
Искры сорвались с ногтей, белые, озорные, самую чуточку сердитые. Оп! Коврик из гречки радостно зашевелился, пошел волнами, словно настоящее море. А из-под него…
– Господи! – вскрикнула Четырехглазая Тетушка, шарахаясь, а за ней заголосили остальные. – Страх-то какой!
Да никакого страха, нет! Они усомнились, что на обед рыба, – Шурочка как воистину приличный человек ее показала. Все без обмана! Зажаристые кусочки взлетели над гречкой, на глазах собираясь в почти цельную тушку. Тушка пару раз ударила хвостом и зашевелила обрубками плавников, после чего поплыла по гречневому морю. Головы, правда, не было…
– А-а-а! – все голосили сестры. Некоторые попятились к окнам. А рыба, встретив преграду, тыкалась в краешек противня.
– Ну-у, было бы понятнее, что она плавает, если бы замариновали целиком… – начала Шурочка, с трудом сдерживая смех. Безмятежно протянула руку. – Ну чего вы, сестры? Садитесь, ешьте, вкусно же! Тетушка Марфа так старал…
ХЛОП.
От резкой боли на секунду помутилось в глазах. Она не сразу осознала, что это Четырехглазая Тетушка подлетела, схватила ее за запястье, ударом пригвоздила к столу – будто прихлопнула мерзкого жука. Во рту Шурочка поймала легкий вкус крови: от неожиданности прикусила кончик языка. На миг стало даже страшно: вдруг отгрызла? Вроде нет. Четырехглазая Тетушка тяжело дышала, раздувала ноздри и злобно смотрела ей в лицо. Шурочка упрямо не потуплялась, стараясь опять собраться, вернуть себе чуть сердитое, но искристое веселье, с которым задумывала маленькую шалость. Не получалось. Наверняка на лице все же проступили обида и досада. Улыбнуться и бросить коронное «Шутка же!» тоже не получалось, губы подрагивали – от этого обрушиваемого в лицо потока презрения, злобы, отвращения. Ну что такого, а? Рыба-то приготовленная! Никого не съест! Ребенка бы какого-нибудь, у которого аппетит плохой, шуточка подобная повеселила.
– Так, барышня! – Четырехглазая Тетушка выпучила глаза. Казалось, сейчас лопнет. – Думаешь, ты здесь какая-то особенная? Потому, что колдунья? – Она дернула Шурочку за руку. Будто оторвать хотела. – Так вот нет! Колдуны – они людям полезны, а твой дар – издевательство над мертвыми и живыми, дьяволов плевок! Молилась бы лучше, чтоб тебя Боженька излечил! Нечестивка!
Другие сестры-монахини не приближались, но согласно, укоризненно гудели. Шурочка слышала все это как густой серый шум; трапезная плыла, а руку, стиснутую в сухощавой лапе Четырехглазой Тетушки, сводило от боли. И было противно. Шурочка знала, как церковь относится к колдовству. Как садоводы – к жабам, появляющимся на грядках, чтобы подъедать клубнику[3]. Истребить колдовство нельзя, тянутся к нему люди, как тянулись всегда к деревенским знахаркам и прыжкам через костер. Польза – да, может быть, как от жаб, вместе с частью ягод истребляющих слизняков и гусениц. Много разного умеют и колдуны, и жабы, только по сути все одно: жуть. А Шурочка – жуть еще и бесполезная, с ней можно не церемониться.
– Вижу, весело тебе. – Четырехглазая Тетушка наклонилась, заглянула Шурочке в лицо. Издевалась: какое тут веселье, когда тебе руку отрывают? – Ну раз так, повспоминай-ка все зло, что делала в жизни, в месте поуединенней!
Дернула. Поволокла. Размытый взгляд Шурочки, покорно плетущейся за мучительницей, поймал в дверях знакомую круглую фигуру. Тетушка Марфа стояла с опущенными руками, в которых держала свежевыпеченный хлеб. То ли по крикам поняла, что творится, то ли догадалась, зная Шурочкин нрав. Смотрела без упрека и отвращения – но с грустью и недоумением. Когда Шурочка попыталась поймать ее взгляд, нет, не чтобы заступилась, просто так, – глаза Круглая Тетушка отвела, молча прошла мимо. Ясно. Такие они, мягкие люди-подушки: промнутся как надо. Всегда. Может, и хорошо, что саму шутку не видела. Все равно бы не засмеялась. Не лучше Ирки.
Ну и ладно!
Ступенек было много, хватка – грубая, поступь Четырехглазой Тетушки – быстрая. Шурочка едва поспевала, билась стопами и коленками о крутую лестницу, но покорно шла. Сжимала зубы, не плакала, не думала – ни о чем, кроме ироничной странности.
«К щипцам, что ли, ведет?!»
Так и оказалось. Шурочку втолкнули в самую высокую келью, выше – только колокола. Еще раз пихнули, так, что она чуть не упала, окинули испепеляющим взглядом – и оставили. Какое-то время Шурочка стояла как каменная, ловя стихающие звуки: скрежет замка, дробные шаги, завывания ветра в щелях кладки. Потом поняла, что все эти секунды почти не дышала. Сделала вдох поглубже. Сглотнула кровавую слюну. Осмотрелась. Белые низкие своды, окошки маленькие, зато несколько, по всему периметру скругленных стен. Что-то в этом есть. На покои похоже, вот той принцессы с длиннющими волосами, которую какая-то колдунья злая в башне заперла. Шурочка не принцесса. Она как раз колдунья. Смешно получилось. Правда ведь, смешно!
Шурочка прижала ладонь ко рту и засмеялась, смеялась долго. Не сразу поняла: это нервный смех, как у обезумевшей Ирки. Собралась. Раскинула руки. Покружилась в своем черном платье-колоколе среди белых стен, чтобы всякую гадость выдуть из головы. Остановилась. Заставила себя опять подумать о том, о чем думала – принуждала себя думать – каждое утро, чтоб встать.
«Здесь не так плохо. Не так плохо. Таежный воздух. Природа. Ковер из листвы. Уютно».
Не то что если бы увезли на какое-нибудь болото или отдали Тюремной Чародейке. Не то что если бы сделали невестой бухгалтера Алеши и выбрали бы ей самое уродливое из всех уродливых платьев. Не то что если бы Ирка с семьей и полицией пришла жечь дом. Не то что…
Хотя взгляд опять затуманился от слез, Шурочка ясно увидела: стены уже не белые. Они закатные, келья вся пронизана лучами злого, но волшебного пылающего света, а янтарный шар солнца там, за лесом, катится к горизонту. Осень, солнце рано устает, но ложась спать, дарит вот такую прощальную красоту. Нельзя упускать. Нельзя, никто, никто не смеет лишать тебя красоты, точно как и свободы. В них сила.
Шурочка подошла к одному из окон. Подставила лицо этому умирающему огню. Упавшие со щек слезы вспыхнули искрами и разбились о подоконник.
«Да пожалуйста. Да делайте что хотите. Да хоть бы и на болота, даже там можно жить. Возьму псевдоним Кикимора, построю себе домище из костей, стану таким же легендарным ужасом на крыльях ночи, как Тюремная… Тюремная…»
Кто-то всхлипнул. Это что, она сама? Хорошо, никто не видит. И не увидит, ни за что!
Шурочка шмыгнула носом, подхватила несколько скучающих на подоконнике листочков, отпустила на волю в приоткрытое окно – и сползла по стене на пол, забившись в угол и обняв колени. Почему так скверно-то? Ничего особого ведь не стряслось. Вот же странность… она всегда, сколько себя помнила, была в каком-то смысле – внутренне – одна. Одна в семье, одна среди соседей, одна в гимназии, одна с гостями на званых вечерах, одна в монастыре.
Одна, одна, одна.
Но эта мысль – «Как одиноко» – ни разу еще не настигала ее так оглушительно и ни разу не била так больно. Может, потому что по следам ее кралась другая, страшнее.
«А что если… я здесь навсегда? И что если я правда… где-то проиграла?»
Может, ее дар правда должен был быть другой? Вот то самое оживлять, а не поднимать, о котором она думала в детстве? Может, лучше надо было стараться? Ей ведь хотелось бедных зверей разбудить, а не поиздеваться, но вышло что вышло. И всегда так было. А церковники… они как говорят? У полезных колдунов дар от Бога, у поганых – искра Божья, изуродованная дьяволом. Потому что молились плохо. Но ведь она никогда ничего не портила. Не ссорилась с Богом. Не злилась. Просто шутила шутки, надеясь, что хоть кто-то рассмеется вместе с ней.
На миг подняв заплаканные глаза, она увидела: листва кружится там, за окном. Уже не несколько робких листиков, а целый неукротимый вихрь. И ветер воет зычнее, будто зовет кого-то, и где-то за горизонтом, куда скрылось солнце, гремит гром… Гром, говорят, – это глас Божий. И что там Бог, как ему зрелище? Смеется? Злится? На кого? На сестер или на Шурочку?
Пусть. Все равно. Сейчас – все равно. Шурочка уткнула лицо в колени, сжалась сильнее и зашептала сама себе, яростно и горячо, будто наговаривая кому-то текст будущего письма:
«Дорогая матушка. Дорогие тетушки, женихи, учителя. Дорогой Бог. Катитесь вы все. Вы не заставите меня перестать смеяться. Вы не убедите меня, что я худшее существо на земле. Но если вам так уж хочется видеть меня плохой, ждите: однажды я, может быть, вернусь с армией, нет, с тремя армиями всяких мертвецов! И мы вам всем покажем…»
Гром гремел. Ветер усиливался. Листья скреблись иногда в стекло, будто приглашая: «Давай. Давай, покружись с нами, пока солнце совсем не ушло!»
Шурочка не могла вырваться, не могла покружиться, не могла стать ветром.
Но упрямо улыбалась.
Цветового и светового чародейства не потребовалось: закат подвернулся дивный. Пылкое оранжевое золото перетекало в нежный розовый сумрак, облака сгущались не пеленой, а словно бы небольшими стайками. Дождя не было, зато гремел гром. Все, что осталось Иву, – пошептаться с ветром, чтобы тот еще усилился, чтобы с особенным азартом рванул к монастырю, чтобы подстегивал и без того быстрого вороного коня, добытого на последнем полустанке.
Выглядело как надо: эффектно, мощно. Ветер усердствовал даже слишком, норовил сорвать шляпу, но Ив терпел. Управлял лошадью решительно, вглядывался вдаль, прислушивался к тому, как приветствует его чаща. Ели и сосны взбудоражились так, что клонились к земле, стаи облаков мчались по пятам, спеша на обещанный спектакль, жухлая трава трепетала, а из бурелома с любопытством выглядывали разные звери, от белок до волков. Лес чувствовал Ива. Чувствовал силу, разносимую с ветром. Лес не препятствовал, наоборот, подсказывал направление, хотя Ив и сам не поленился дотошно его выяснить. Лес выстилал дорогу листьями, в закатном свете мерцающими как пиратское золото, и тут же взметал это золото вперед-вверх. Конь мчался все быстрее. Ив его уже не понукал. Все чародейство мира несло его, и он почти растворялся в торжествующей стихии.
Белые стены и золотистые купола замаячили впереди неожиданно, резанули по глазам ослепительной правильностью. Ив усмехнулся, поднес к губам пальцы и лихо, во всю мощь легких, – громче мог только отец – свистнул, оповещая о своем появлении. Вряд ли монахинь, вряд ли пленницу. Скорее сам этот тесный, прячущийся за стенами мирок. Услышали листья: опять взметнулись. Вихрями ринулись вперед, к воротам, и, испугавшись, ворота сами собой распахнулись. Ив свистнул снова, на этот раз уверенный, что его услышат и живые обитатели этих краев. Но первыми отозвались далекие, запертые высоко-высоко колокола: загремели, заголосили. В их звоне не было недовольства, скорее любопытство: «Кто это нас разбудил?»
Под этот звон Ив и въехал в широкий пустой двор. Коня пришлось осаживать: слишком разгорячился, расплясался, так и норовил влететь прямо в какую-нибудь монастырскую постройку, а навстречу уже выскочила чинная старая женщина в больших очках, в почти сорвавшемся с волос мрачно-синем платке – совершенно не боясь быть затоптанной. За ней семенила еще пара монахинь моложе, одетых еще невзрачнее. Женщины есть женщины, нельзя забывать этикет. Тем более они, наверное, совсем заскучали в этом унылом краю. Спрыгнув с брички, низко поклонившись, Ив сдернул с головы чудом уцелевшую шляпу и расплылся в улыбке:
– Добрый вечер, дамы…
Монахиню в очках галантность не впечатлила.
– Вы что здесь делаете? – строго смотря поверх очков, оборвала она. – Нас о гостях не предупреждали…
М-да. Ну и голосок у нее, ну и взгляд – будто курицу от косточек им отделяет и думает, что откушать первым. Но Ив и не к такому привык в столице. Алхимик, когда хотел, умел смотреть куда как строже, так, что кишки в узел завязывались. Да и некогда робеть. Одно по этим выхолощенным сударыням понятно: обычный человек, оказавшийся здесь не по воле сердца, скорее всего, будет счастлив, если его отсюда украдут. И побыстрее.
– Я? – Ив поднял брови. Подарил дамам еще улыбку. Подмигнул. – Да я так, не обращайте внимания… прибыл посмотреть достопримечательности!
Монахиня в очках открыла рот, сдвинула брови, явно хотела заступить путь.
– Это женский мон… – начала она сердито.
Но ни она, ни остальные Ива больше не интересовали, потому что он как раз выцепил взглядом то, ради чего прибыл. По крайней мере, что-то очень похожее.
Из окна колокольни, высоко-высоко, на покатую крышу соседнего здания как раз вылезала маленькая, явно напуганная фигурка с длинными, развевающимися по ветру белокурыми волосами. Безумица!
– Шура! – во всю мощь легких закричал он, задирая голову.
Ветер подхватил его крик вместе с листьями и стремительно понес вверх.
Погода ярилась – а вот Шурочка успокаивалась. С ветром словно улетали злость и горечь, утихало сердце, становилось легче дышать. Написанное мысленно письмо – матери и всем остальным – Шурочка, очнувшись от очередного, особенно оглушительного громового раската, так же мысленно сожгла дотла и растоптала. «Нет, – твердо сказала она себе. – Нет, это какой-то ужас, и вовсе я не хочу становиться злым человеком. Никогда же не была».
Ну то есть… мелькали мысли, чего скрывать. Особенно в возрасте угрюмом, лет в пятнадцать, – что с таким даром злодейка бы из нее получилась эффектная, жуткая, могущественная. Правда ведь, она могла бы поднять мертвых, тысячи тысяч мертвецов. Со всех полей брани, присыпанных землей и поросших мхом, со всех кладбищ, со дна морей. Поднять – и на кого-нибудь наслать, и взрыть землю так, чтоб проваливались целые города, и мчаться среди своего мертвого воинства на мертвой же великолепной лошади из выбеленных костей, в украденной у императора короне… ух!
Но до такого ее, конечно, должны довести, и довести по-настоящему. А в целом злодейкой быть скучно. Все знают, чего от тебя ждать, – зла. Добрые люди – ну, по-настоящему добрые, не надо путать со скучными – живут куда непредсказуемее, занятнее. И вдобавок, если Шурочка станет злодейкой, она даже не сможет Шурочкой остаться! Что за имя такое? Как себя объявлять? «Трепещите! Идет злодейка Шурочка!»? Фу. Придется зваться Александрой. Кошмар.
В общем, Шурочка уже почти оправилась, поругала себя за очередные мысли о злодействе, решила, может, даже лечь поспать, не надеясь на ужин или какую-то другую благосклонность сестер, – и вот тут-то поняла, что с непогодой стало совсем плохо. Ненормально. Даже по ее меркам. Стекла звенели и дребезжали. Ветер выл не собакой, а стаей голодных волков. Небо стало розовым – пугающе розовым, и цвет этот стремился к цвету отбитого мяса. По нему мчались бешеные облака, дальние темные ели гнулись, словно кому-то кланялись, а гром…
ШАРАХ! БАБАХ! Молния распорола небо и взорвалась.
Шурочка подпрыгнула. Покосилась пугливо на золотисто блестящий оклад иконы в темном уголке кельи. Хоть молись… что-то тут явно не то. Правда, злится погода.
Неужели все-таки на нее, на Шурочку, злится? За рыбу или за письмо?
Шурочка заметалась по келье, дернула дверь – заперто, конечно. Подскочила к окну, открыла – ветер дал такую пощечину, что ноги едва удержали. Бросил листья в лицо, золотые, но мокрые, холодные, неприветливые. Шурочка поморщилась и скорее их смахнула. А убрав последние, с глаз, увидела его. И поняла, что ей конец.
Сначала, когда распахнулись ворота, он казался просто угольно-черным силуэтом, громадным и беспощадно неотвратимым. Потом въехал во двор, лихо спрыгнул с брички – и обратился симпатичным молодым мужчиной с длинными, великолепными – как такое не заметить? – темными локонами. Слишком идеальный. Ненастоящий. Как неживой. К нему выскочили сестры, он принялся расшаркиваться, кокетничать… Он был высоким и тонким, но веяло от него силой, настоящей. Такой, что била наотмашь не хуже ветра. Шурочка окончательно уверилась:
«Пропала».
Сестры послали кого-то в ближайший большой город или еще куда, нажаловались в срочном письме: «Не можем с ней справиться, нет, хватит с нас. Высылайте Тюремного Чародея».
И вот он прибыл.
Интересно, он брат вот той самой? Муж? Той самой маменька пугала в детстве каждый раз, как Шурочка шалила, и не обязательно даже если колдовала – и плохой оценки было достаточно, и мокрых туфелек, и потерянной монетки. Матушка хмурилась, делала страшные глаза и сообщала: «Ты бы, Шура, получше себя вела. А то знаешь ведь, на каждого найдет управу Тюремная Чародейка. Примчится – и увезет в тайгу. А там – убьет».
Тюремная Чародейка когда-то нужна была – Шурочка знала, – чтобы разбираться с «плохими», то есть неугодными государю-императору, церкви и народу колдунами. Вот теми, в которых дьявол плюнул. Она на них охотилась и убивала, зверски, крала их детей. Колдуны, конечно, пытались тоже с ней справиться, но чем это кончилось, Шурочка не знала. В последние годы мать эту Чародейку не упоминала, в газетах про нее не писали, – а вот страх остался. Примчится. Схватит. Утащит в тайгу, чтоб не слышно было криков. Или какой-нибудь ее последователь, еще злее.
Вот этот!
Что оставалось? Когда незнакомец обошел сестер, задрал вдруг голову и закричал: «Шура! Ты Шура же?» – Шурочка уже вылезла в окно и пыталась удержать равновесие на скользкой влажной дребезжащей черепице. Не удержала. Повалилась, ушиблась, и от этого – не от страха же, поздно ей бояться! – на глазах выступили слезы.
– Шура! – снова, увереннее, позвал незнакомец. Шурочка опять пригляделась. А ведь правда, красивый, сказочный прямо и в яркой такой одежде: красная рубашка, зеленовато-черный плащ, шляпа широченная, с пером… скорее артист, чем тюремщик. – Ты слышишь меня? Не бойся…
Он улыбался. Мог, конечно, и обманывать, чтоб доверилась, спустилась сама. С другой стороны… если так могуч, мог настичь одним прыжком, и схватить за горло, и грубо вздернуть на ноги, и утащить куда захочет. Не спешил. Не двигался. Просто смотрел, и ветер с силой трепал эти роскошные волосы, блестящие, с шоколадным отливом. Понял: слышит. Просто робеет отвечать.
– Значит, слушай, Шура, это серьезно! – снова закричал он, и голос стал совсем теплым, мягким. – Шутка твоя, с кошкой, была очень смешной, шути еще! Ладно?
Шурочка распахнула глаза, пристальнее уставилась на него. Шарила взглядом по одежде: а оружие какое-нибудь есть? Или еще что-то опасное? Веревки? Цепи?
– Позволь же представиться! – как ни в чем не бывало пропел он. – Театральный чародей, Гений Ив!
Шурочка и сама не поняла, как фыркнула, прыснула. И только с опозданием догадалась: «Гений» – это не хвалит он себя, это что-то вроде имени или псевдонима, как у нее могла бы быть Кикимора. Смешно! Но ответить Шурочка все равно боялась. Намертво впилась в черепицу, оставаясь на самом краю, но не зная, что делать дальше. Ветер все дергал волосы. На макушку упала первая капля дождя.
– И я здесь, чтобы украсть тебя, некромантка! – продолжал Гений Ив, не сводя с нее глаз. – Ну… если ты не против!
Показалось? Стопы его чуть оторвались от земли. А вокруг радостнее плясали лиственные вихри, рыжие и золотые, вырисовывали в воздухе безумные узоры, скрывали суетящихся у стены сестер, явно пытающихся закрыть ворота. Иву было все равно. Шурочка догадывалась: такого никакие замки и засовы не удержат.
– Поедем в столицу! – Он протянул к ней руку. Взлетел чуть выше, но все еще не приближался. – Я представлю тебя моему другу Алхимику, основателю Чародейской Ложи!
Голова закружилась – может быть, от ветра и пестроты. Вихри из листвы уже добрались до нее, затанцевали вокруг, складываясь в силуэты нарядных барышень и кавалеров, протягивающих руки. Будто подталкивали: «Решись». Будто просили: «Доверься!» Будто кричали: «Рискни! А ну как иначе правда навсегда останешься тут?» И что им ответишь? «Это бессмысленно!»? В горле встал ком.
Шурочка еще раз всмотрелась в веселые глаза Ива, замершего внизу. Перевела взгляд на свои руки – на правой все еще багровел след грубой хватки Четырехглазой Тетушки. Глубоко вздохнула, подумала о матери и сестрах: о том, как те просили ее исправиться. Стать нормальной. Сорвать другой плод. Кулаки сжались. В глазах защипало. Как же… как надоело это все. И бояться – надоело. Да будь этот чародей трижды Тюремным – лучше с ним пойдет. И поборется, и может, даже победит. Все лучше того, что есть. Это – не ее жизнь. И Шурочка, вскочив, набрав в легкие как можно больше воздуха и подавшись вперед, крикнула:
– Да! Представь! Представь пожалуйста!
«И даже если врешь – забери».
Он взмыл выше. «Прыгай», – говорил задорный взгляд. Шурочка решилась. Ну почти. Почти совсем, ветер и лиственные силуэты толкали в спину! Только одна вроде неважная деталь почему-то свербела в мыслях, не давала им совсем смешаться в пестрый рой волнения и надежды:
– Только подожди! – Шурочка оглянулась на свое окно. Сделала шажок назад. – Щипцы! Я за щипцами для завивки сбегаю!
И снова удивительно: Ив не сообщил, что она по меньшей мере чудачка. Не махнул рукой, не заявил что-нибудь уничижительное, вроде «Щипцы? Пф-ф, волосы должны виться от природы, остальное пошлая ерунда». Наоборот, с любопытством склонил голову на бок и поинтересовался:
– Ого! А за какими именно?
Ободренная, Шурочка решилась прихвастнуть:
– Которые Роскошные! За 15 рублей!
И вот тут Ив фыркнул. Не укоризненно и не презрительно, скорее как-то сочувственно. Улыбнулся шире и протянул руку навстречу:
– Ой, да оставь! Все волосы сожжешь. – Сощурился. – Лучше подыщем! Ну а теперь…
«Прыгай!» – снова сказали его глаза, и ветер, и листья, вихрящиеся вокруг Шурочки. Она глубоко вздохнула еще раз, разбежалась – и прыгнула.
Чужое чародейство подхватило ее нежно, но крепко. Запах прелой листвы, медово-коричный, с совсем слабой ноткой замерзающей земли, ударил в нос. Шурочка упала прямо Иву на руки, смутилась, тут же пугливо заерзала, но держал он уверенно, спокойно и галантно. Он рассмеялся, опять подмигнул, опустился – и Шурочка оказалась в бричке, а сам Ив – на козлах. Схватил поводья, подстегнул коня и бесстрашно помчался к запертым воротам, возле которых толпились сестры. Шурочка поймала несколько их мрачных предостерегающих взглядов.
«Не смей».
«Стыдись!»
«Нечестивка!»
Створки они ни за что не откроют, но ведь… и не нужно.
Ив не сделал ничего. Ничего не сделали ветер, листва и бегущие облака. Но могучие ели, росшие сразу там, за стеной, вдруг просто согнулись, словно тряпичные, – и превратились в великолепный хвойный мост. На него бричка и въехала, конь еще увереннее рванул вперед. Там темнел, шумел, скрипел, стучал ненастный, но от того не менее чарующий лес. Совсем не страшный. Последние лучи солнца дрожали на его макушках, готовясь ускользнуть.
В самой высокой точке моста Шурочка обернулась, кинула последний взгляд: на монастырь, на сестер. Почти безотчетно порадовалась, что Круглой Тетушки среди них, пытавших украсть у нее свободу, нет. Тут же – выкинула Круглую Тетушку из головы. Может, она не такая предательница, как мать. Но ведь и не помогла.
– Не пишите матери, что меня украли! – торжествующе крикнула Шурочка сестрам. Они ошарашено смотрели ей вслед, задрав головы. – У нее сосуды плохие, ей нельзя волноваться!
Бричка соскочила на узкую дорогу и помчалась во весь опор. Дождь, едва закапавший, прекратился, и ветер утих. Шурочка засмеялась. Кажется, Ив там, на козлах, подхватил ее смех.
Шалость удалась. Барышня сияла. Тем ярче, чем дальше оставалась ее темница.
Ив тоже украдкой улыбался, но навязывать разговор не торопился, спокойно управлял конем. Замедлил его, заставляя передохнуть, а то ведь до полустанка еще не близко. Лес вокруг тоже устал, притих. Любопытно качались ели, роняя на макушку редкие дождинки; звери и птицы опять подсматривали из кустов, с веток. Шура восторженно наблюдала за ними – будто и не видела никогда живых тварей. Так перевесилась через край брички, что как бы не выпала.
Выглядела она худенькой, хрупкой, потерянной – но не такой мрачной, как можно было ждать от чародейки с таким даром. Наоборот, что-то в ней напоминало о солнечных зайчиках, о летних облаках, о первой мать-и-мачехе – хотя что именно, Ив сказать не мог. А еще понимал, почему – ну разве что это в своем роде трофей? – Шура так распереживалась из-за щипцов. Волосы у нее были сейчас в живописном беспорядке, будто в них молния пару раз угодила. Но Ив не смеялся, сам похожим образом выглядел, когда заработается или загуляется.
– А я сначала в вампира хотел обрядиться, удивить тебя, – сообщил он, проверяя: что будет, если просто взять и нарушить тишину. – Модно же, да? Или там дракона создать…
Шура вопросительно повернула к нему голову. Не ответила, но улыбнулась, и в глазах прочиталось: «Все и так получилось здорово», а следом чуть удивленное: «Ты и это можешь?» Но спрашивать она то ли постеснялась, то ли пока не отошла от внезапного приключения.
– Ты уже бывала в столице? – решился он продолжить.
– Нет, – отозвалась она, снова отворачиваясь: в кустах показался олененок с большими глазами, над головой пролетел, сверкнув пестрыми крыльями, то ли дятел, то ли клест.
– А на болотах?
Ив ничего не имел в виду, но она вздрогнула, правда чуть не вывалилась из брички, быстро повернулась, и улыбка – нервная, будто даже слегка виноватая, заиграла на губах.
– Нет. Но я думала, что сегодня там окажусь. Знаешь, что меня привяжут к осинке и оставят на съедение волкам.
Теперь и сам Ив едва не вздрогнул. Она говорила буднично, словно подобная участь грозила ей каждый день и ничего необычного не подразумевала. Но нет. Даже для некромантки это чересчур. Ив вздохнул, приглядываясь к ней внимательно, все-таки ловя то, чего и ждал, – мрачность. Стоическую мрачность человека, который совсем не привык, чтобы его откуда-то вызволяли, чтобы сулили хорошее, а не дурное.
– Бойся своих мыслей, – бросил Ив, больше слов не нашел. – Они, знаешь ли, материальны. – Он помедлил. Шутка, пусть жестокая немного и страшно дурацкая, просилась сама, и он нахмурился, как можно более грозно, надвинул шляпу на лоб. – Вот, мы уже на болота едем.
Но в лице Шуры ничего не поменялось, точно и подобное она предполагала. Она только, помедлив, осторожно уточнила:
– Я думала, в столицу…
– Ну да, – все так же делано хмуро отозвался Ив.
Шура смотрела на него секунду, две, пять. Столичной жительницей она не была, может, поэтому смысл сказанного дошел до нее с опозданием. Но наконец дошел. Она тихо ойкнула. Уронила голову на руки, опять вздрогнула – и плечи затряслись от смеха. Может, нервного. Но определенно искреннего. И Ив засмеялся вместе с ней, кидая новый взгляд на дорогу. Хорошая все-таки барышня, очень. Алхимику тоже понравится, точно.
– Вообще это очень старая шутка, – подала голос Шура, приподнимая голову.
Ив вскинул бровь:
– Что, прям мертвая? Ну… тогда подумай, как воскресить.
Шура посмотрела на него во все глаза, опять, похоже, не сразу поняв юмор… а потом, ничуть не возмутившись, широко улыбнулась. Первая такая улыбка. Белая, красивая, открытая.
– Подумаю. – И все же тут она зябко повела плечами.
Подумать-то подумает. Не простудилась бы, барышня все-таки, хрупкая.
– Сильно не спеши, путь долгий. – Ив подмигнул, небрежно стащил плащ и бросил ей. Поймала, смущенно что-то залепетала, но принялась отказываться. – Давай-давай, кутайся, я же тебя без пальто забрал.
И без щипцов. Р-роскошных! Как же все-таки забавно, что она именно про них подумала! Ну точно, родная душа.
Когда он обернулся снова, Шура уже укуталась в слишком большой для нее плащ, свила в плотной ткани гнездо. Свернулась на дне брички калачиком, положила ладони под щеку. Показалась еще меньше, чем была, и еще светлее из-за белокурых волос. Ив улыбнулся.
– Лучше? И это… ты не бойся, я не съем. У нас столичные ведьмы давно не крадут, чтоб съесть. У нас все эклеры предпочитают, а не девиц невинных!
«А иначе Алхимик голову оторвет. И в банке заспиртует».
– Спасибо, Гений Ив. – И она, умиротворенная, прикрыла глаза, явно собравшись подремать. – Я… я буду очень стараться. Правда.
Надо же. По имени назвала – и даже не фыркнула. И не выпытывает, не многовато ли он о себе возомнил, когда так назвался. Ну правда. Славная барышня.
Еще несколько секунд Ив смотрел на нее, а потом, ныряя уже в другие мысли, отвернулся к дороге. Солнце окончательно скрылось, облака разбежались, и в небе блеснули первые звезды.