В ожидании фейерверка Михай на правах хозяина взялся развлекать Николь, показывая ей радиорубку. Из-за толстых тройных стёкол неслось на разные лады неразборчивое «бу-бу-бу», время от времени перемежаемое совсем уж слабенькими отголосками смеха. Со стороны могло показаться, что девушка и здоровяк знакомы с самого детства – так непринуждённо и весело шла их беседа.

Совсем другое настроение царило снаружи, где у чугунных перил стояли Лайош и мастер Томас.

– Из-за этого вы ездили в Чайную Гавань? – сыщик растерянно смотрел через стеклянные стены, как Николь переходит от одного прибора к другому, следуя за оживлённо жестикулирующим Михаем.

– Да, – господин Авенс выглядел усталым. Шандор покосился на него и заметил, что под глазами у старика залегли тени, словно от недосыпания. – Осмотр каждые две недели. Хотя это ничего не изменит, – часовщик криво усмехнулся. – Доктора говорят: «Для вашего спокойствия».

– То есть диагноз…

– Подтвердили несколько раз. Всё верно. Да и то лишь потому, что в своё время я… Словом, я хотел узнать, отчего вдруг умерла моя жена. Никто ведь не будет делать вскрытие, если нет причин подозревать насильственную смерть. Я настоял, упросил. Заплатил.

Они помолчали. Мастер Томас с тоской смотрел на дочь, но когда Николь порой через окно оглядывалась на отца и сыщика, господин Авенс мгновенно преображался, и лицо его озаряла улыбка.

– Знаете, – снова заговорил часовщик, – всё это поначалу выглядело так невинно. У Агаты просто начали время от времени распухать ноги. Мы думали – усталость. Она только-только родила Николь, беременность далась ей нелегко. До того дважды… – голос старика сорвался, он закашлялся.

Лайош, стиснув зубы, невидящим взглядом смотрел перед собой.

– И однажды она просто не проснулась. Агата была младше меня, я не мог в такое поверить. Молодая здоровая женщина. Даже когда доктора по результатам вскрытия пришли к заключению – и тогда не до конца поверил. А потом, – господин Авенс отвернулся от рубки и положил руки на парапет. Короткие пальцы часовщика мелко дрожали. – Николь тогда было девять. «Папа, у меня болят ножки!» Не дай Всевышний никому испытать такое.

– На что это похоже? – тихо спросил Шандор.

– Припухшие щиколотки, иногда и голень тоже. На коже становятся заметнее вены. Появляется одышка при беге и даже быстрой ходьбе. Растёт утомляемость. Это всё вроде бы такое незначительное… Ну кто на Лестницах не устаёт после рабочего дня! Кто не тащится домой, волоча ноги от усталости? К сожалению, в случае Николь эти безобидные внешне симптомы означают лишь одно, – господин Авенс склонил голову, бездумно рассматривая море шляпок, котелков, цилиндров и кепок далеко внизу, на смотровой площадке. – Я обращался к врачам. Искал помощи у драконидских целителей. Но никто не в силах помочь. Жизнь моей дочери оборвётся, словно она – часы, у которых кончился завод. Как порой иронична судьба.

– Поэтому вы так расстроились из-за кражи?

– У Николь не так много радости. Хотя, – мастер Томас взглянул на сыщика, и в синих глазах старика вспыхнула гордость, – она куда сильнее и храбрее меня. Вы сами видели, как стойко она переносит всё это. Никогда не жалуется. Всегда старается помочь мне. Ей было бы трудно каждый день ходить на службу, со всеми этими подъёмами и спусками – и она выучилась на кружевницу, чтобы работать дома. По-соседству с нами жила старушка, дальняя родственница Агаты. С тех пор, как Николь исполнилось десять, она ходила к этой старушке каждый день. Дождь, снег, холод – каждый день, шесть лет, по десять часов над кружевами. Теперь Николь сама признанная мастерица.

– Видимо, мадемуазель хочет жить обычной жизнью, – словно размышляя, заметил Лайош.

– Именно так, – кивнул часовщик. – И кто я, чтобы запрещать ей? Отцовская любовь и забота не должны превращаться в тиранию. Тем более что сидит ли Николь в нашей гостиной, или стоит здесь с вашим другом – шансы остаются одинаковыми. Пятьдесят на пятьдесят. Сейчас или чуть погодя. Минуты или годы. Никто не возьмётся предугадать. А она, – губы господина Авенса тронула печальная улыбка, – умудряется следовать предписаниям докторов, но при этом делать вид, будто ничего не происходит, и всё идёт своим чередом.

– Может быть, в каком-то смысле это так и есть.

– Может быть.

Они снова замолчали.

– А вы с самого начала хотели отправиться сюда, на маяк? – вдруг спросил мастер Томас. Сыщик удивлённо посмотрел на него, и старик снова грустно улыбнулся. – Я всё-таки пожил на свете, господин Шандор.

– Да, – Лайош чувствовал себя как школьник, которого застали за списыванием во время контрольной работы. – Мне подумалось – это будет интересно. Мало кто может полюбоваться фейерверком с маяка Королевы Анны. Знаете, – усмехнулся он, – Михай делал здесь предложение своей жене, Марте. Это тоже было в канун карнавала.

– Вы хотите попросить у меня руки Николь? – поинтересовался часовщик, отворачиваясь от поручней, и разглядывая дочь и смотрителя, склонившихся над каким-то устройством.

– Я хотел бы попросить у вас разрешения ухаживать за мадемуазель. Ведь я не знаю, расположена ли она ко мне.

– А если я откажу?

Лайош хотел было заявить, что в любом случае сделает всё, чтобы отыскать украденные украшения – но тут же сообразил, что это прозвучит совершенно ни к месту. Помолчав немного, он сказал:

– Я смирюсь.

Мастер Томас взъерошил остатки волос вокруг лысины:

– Сомневаюсь…

– Я смирюсь, – повторил Шандор, – но только потому, что уважаю вас и мадемуазель. Если вы считаете, что мои ухаживания могут быть во вред вашей дочери – больше я не заговорю об этом.

– И вас не пугает, чем всё может закончиться? – синие глаза внимательно вглядывались в тёмные.

– Вы ведь были счастливы со своей женой, господин Авенс?

– Каждый прожитый вместе день, – отозвался часовщик. Потом несколько раз мелко кивнул, будто соглашаясь с какими-то своими мыслями. – Что ж, я даю вам своё разрешение, господин Шандор. К тому же Николь уже сама всё решила.

Сыщик изумлённо уставился на собеседника:

– То есть как… Когда?

Мастер Томас добродушно хмыкнул:

– Когда приняла ваше приглашение на прогулку.

* * *

Фейерверк начался в девять часов вечера, и не менее получаса в небе над городом переливались снопы разноцветных искр. Вспыхивали и тут же гасли ослепительно яркие звёзды, с оглушительным грохотом рвались ракеты. Палили стоящие на рейде военные корабли, палили батареи городских укреплений; то тут, то там горожане запускали шутихи. Над Пти-Пре несколько раз прорисовывался причудливо переплетающий кольца многоногий дракон, горящий золотым огнём – вклад драконидских мастеров в общее веселье.

В самый разгар зрелища из муримурского квартала Абертан внезапно стали взлетать синие и красные ракеты. Кто-то искусно запускал их группами по нескольку десятков; похожие на маленькие кометы с цветными хвостами, они, шипя, уносились вверх, и с громким треском рвались высоко в небе. Всего муримуры дали тридцать семь пусков – по числу «официальных» лет правящего короля.

Наконец, последний рокот орудийных залпов стих, последние искры, падая, догорели среди звёзд. Почти сразу же где-то на аллеях парка запела скрипка, её бодрую плясовую мелодию подхватила вторая, им откликнулась дудочка, и разряженная толпа всколыхнулась. Одни горожане неспешно потянулись к выходу, другие – к лужайкам, где вот-вот должны были начаться танцы. Наступало время масок.

Распрощавшись с Михаем, его гости отправились обратно. Лайош, внешне совершенно спокойный, с лёгкостью поддерживал беседу с господином Авенсом и Николь, но теперь, предупреждённый часовщиком, внимательно следил за девушкой. Она, хоть и оставалась оживлённой, всё-таки заметно утомилась, и шла медленно. Шандор приноравливал свой шаг к шагу Николь; с другой стороны от неё брёл мастер Томас, добродушно поглядывая по сторонам.

Сыщик хотел было взять кэб, но у границы парка не оказалось ни одного свободного. Кое-кто из заканчивающих гулять дожидался на остановке трамвая, однако желающих уехать было столько, что становилось ясно: вагон всех попросту не вместит. Большинство людей предпочли возвращаться пешком, и по улице двигалась довольно многочисленная толпа, в которой там и здесь осторожно пробирались частные экипажи. Это обитатели Сен-Бери направлялись на торжественные ужины, балы и приёмы по случаю начавшихся празднеств.

– Может быть, присядем? – Лайош кивком головы указал на продолжавшее работать маленькое кафе, в котором как раз освободился один из стоявших на тротуаре столиков. Николь внимательно посмотрела на мужчину. Мастер Томас тем временем оказался на другой стороне улицы, с преувеличенным интересом рассматривая витрину лавки колониальных товаров.

– Господин Шандор, – она чуть нахмурилась и прикусила нижнюю губу, подыскивая слова. – Что отец рассказал вам обо мне?

– Всё, – не стал скрывать сыщик.

– Зачем?

– Видимо, он хотел, чтобы у меня создалось полное представление о…

– О чём?

– О сложившейся ситуации.

– Ситуации? – брови девушки вопросительно поднялись.

– О вас, – Лайош нервно пожал плечами. – О том, как обстоят дела. И вообще… – он растерянно махнул рукой и умолк, не зная, что сказать.

– Для чего вам это? – Николь сделала шаг вперёд и теперь стояла прямо перед сыщиком, чуть запрокинув голову и глядя в глаза Шандору.

– Знать о вас?

– Нет. Ухаживать за мной.

Лайош потёр пересекающие переносицу мелкие шрамы.

– Не знаю, – наконец заявил он. Николь насмешливо фыркнула, удивлённая таким ответом.

– Не знаете?

– Я не знаю, куда это может привести, – Шандор смотрел в синие глаза девушки, и в которой раз чувствовал, как проваливается, тонет в их синеве – и от всей души желает, чтобы эти чары никогда не развеялись.

– Я тоже, – кивнула Николь.

– Но я точно знаю, что у меня самые честные намерения.

Девушка чуть улыбнулась:

– Это хорошо, – она повернулась к отцу. Мастер Томас помахал им рукой с другой стороны улицы. Николь махнула в ответ и указала на столик кафе. Часовщик закивал и направился обратно.

– Пожалуй, мне действительно не помешает немножко передохнуть, – Лайош увидел, как в глазах девушки заплясали насмешливые искорки. – А вам – подкрепиться. Вы ведь за несколько часов съели только два печенья.

* * *

Шандор ушёл из дома господина Авенса ближе к полуночи, когда окончательно утомившаяся Николь, пожелав ему и отцу доброй ночи, поднялась в свою комнатку на втором этаже. Мастер Томас порывался проводить гостя до трамвайной остановки, но Лайош отговорил его от этой затеи и пообещал навестить их на следующий день, после того, как закончит работу в конторе.

– Вы будете вести дела один? – удивился часовщик.

– Нет, только принимать звонки и письма, – пояснил сыщик. – Господин Вути считает, что нам давно следовало бы нанять для такой работы секретаршу.

– Он очень практичный муримур, – заметил мастер Томас.

– Это верно.

Шандор поднялся до первого перекрёстка, поразмыслил – и свернул в сторону Дубового Холма. В честь праздника трамвай заканчивал работу в полночь, однако сыщик не был уверен, что успеет к последнему вагону. Торопиться ему совершенно не хотелось, и Лайош решил, что продолжительная прогулка будет только на пользу. Спустя примерно десять минут он уже оставил позади переходы Лестниц и зашагал по переулку, который вёл в направлении улицы Возчиков.

За первые три часа карнавала настроение в городе неуловимо изменилось, и веселье приобрело более дикий и разнузданный характер. Публика поприличнее уже вернулась по домам, либо проводила время в гостях. Горожане попроще и победнее развлекались вне дома. В тех заведениях, что продолжали работать, кое-где ещё играла музыка, но в основном её сменил хор нетрезвых голосов, распевающих популярные песенки. Раз или два сыщику попались лежащие на тротуаре тела, которые при обращении к ним начинали вяло шевелиться и невнятно ругаться, распространяя крепкий запах спирта. В темноте одной из подворотен слышались сопение и приглушённые женские стоны.

В свои права вступала первая ночь карнавала, и те, кто принял правила масок, торопились насладиться полученной свободой. Там и тут самозабвенно целовались парочки; у одного из кабачков, окружённые толпой крикливых зевак, лупили друг друга два неуверенно держащихся на ногах человека. Прошёл пёстро разодетый муримур, в котором сразу было видно жителя Лайонгейт, забредшего на Дубовый Холм только в порядке исключения.

При виде сыщика он остановился, нахально оскалился и выразительно скосил глаза на четырёх идущих следом девиц. На девицах были щедро украшенные перьями маски, расшитые яркими цветами чёрные бархатные корсажи и газовые юбки. Словно по команде, все четыре скинули клетчатые шали, обнажая плечи и низкие вырезы рубашек, едва прикрывающих грудь. Лайош улыбнулся и отрицательно покачал головой. Муримур скорчил печальную гримасу и повёл своих спутниц дальше.

Шандор добрался до маленькой площади с позеленевшим и основательно засиженным голубями памятником. Одетый в доспех полководец стоял с поднятым забралом, грозно всматриваясь в темноту ночи. Из пяти газовых фонарей горели только два, у основания остальных тускло поблёскивали осколки выбитых стёкол. По всему выходило, что кто-то посчитал удачной шуткой устроить небольшой погром в честь начинающихся праздников.

Лайош уже собирался пересечь площадь, когда между домами заплясал многократно усиленный эхом перестук копыт и грохот колёс. Сыщик снова отступил в узенькую улочку, из которой только что вышел, а спустя пару минут справа, по более широкой улице, выкатилось на площадь изящное ландо, запряжённое двумя белоснежными лошадьми. На козлах сидел кучер, одетый в двуцветный бело-чёрный плащ и старомодную треуголку, с лицом, закрытым длинноносой маской. Обе крыши экипажа были откинуты; на заднем сиденье устроилась дама.

Даже в неверном свете двух уцелевших фонарей было ясно, что сверкающие на её маске мелкие камушки никак не могут быть дешёвыми стекляшками. Да и розовые перья явно не были покрашенными гусиными, а происходили откуда-нибудь с Валькабары, или с одного из тропических островов. Вместо корсажа женщина предпочла небольшой корсет, заканчивавшийся под пышной грудью, туго натягивавшей ярко-алую рубашку. Такой же алый платок перехватывал непослушную гриву каштановых волос.

Шандор приподнялся на цыпочках и прежде, чем ландо скрылось на другой стороне площади, успел заметить, что вместо юбки дама облачилась в облегающие чёрные брюки. Поступок, требовавший изрядного нахальства даже во время карнавала: ни официальная власть, ни общественная мораль, ни, тем более, фратеры не одобряли таких экспериментов с одеждой. Впрочем, хозяйке ландо явно было наплевать на возможное осуждение, как и легендарным морским разбойницам, чей образ она позаимствовала на этот вечер.

Размышляя, кем бы могла быть эта состоятельная искательница развлечений, и куда она отправилась в таком наряде, сыщик, не спеша, дошёл до улицы Возчиков. Вокруг перекрёстка было на удивление тихо, только из какого-то кабачка выше по улице доносился приятный, хоть и чуть хрипловатый, мужской баритон, тянувший печальную матросскую шанти. Лайош остановился, вслушиваясь в мотив, и тут в памяти всплыли слова Абекуа:

«Это может означать, что наша парочка намеревалась вернуться и как следует обчистить дом».

В самом деле, если когда и возвращаться для повторного грабежа – так это в праздничную ночь. Среди царящей кутерьмы легче лёгкого затеряться, а на какой-нибудь подозрительный шум в такое время никто не обратит внимания. Лайош постоял, раздумывая, потом всё-таки свернул влево и зашагал вниз, к дому Алвы Стэнсфилда.