В дремотном мареве летнего полдня озеро застыло неподвижной пластиной из тёмно-серого стекла, по которой тут и там были разбросаны одинокие снежинки тополиного пуха. За старыми, скрученными ветрами ивами, опустившими ветви прямо в воду, виднелись когда-то беленые, а теперь посеревшие от дождей стены хат и покосившиеся плетни. Чуть в стороне устремлялась в небо невысокая колокольня маленькой церковки – с облупившейся штукатуркой и единственным, теперь уже совсем редко певшим, колоколом.

Деревенька умирала, как умирают одряхлевшие, растерявшие своих потомков семейства. Молодёжь стала уезжать отсюда ещё в семидесятые, и как бы туго не приходилось вдали, на новом месте, ни за что не желала возвращаться. Обзаводились семьями, перевозили к себе родителей, или же приезжали сами – то на выходные, а то и на недельку-другую летом, сперва одни, потом с внуками, наполнявшими тихие улочки весёлыми колокольчиками детских голосов.

Зимой же, когда озеро затягивало льдом, а единственный просёлок, ведущий к шоссе, укрывали глубокие сугробы, деревенька погружалась в оцепенение. Ей снились былые времена, когда на улицах заливисто ржали кони, а женщины – темноглазые, завораживающе красивые – молча провожали уходивших мужей. Скрывались в дорожной пыли лихо закрученные усы и выпущенные из-под фуражек чубы, поблескивающие наконечники пик и рукояти шашек. Скрывались, чтобы иной раз уже никогда не возвратиться к родному порогу, оставляя осиротелыми низенькие хаты и ивы над тихим озером, маленькую церковку и тёмные, прекрасные глаза.

В девяностые здесь стало совсем пусто, а каждую весну, после особенно сильных морозов, на кладбище у церкви появлялось по нескольку свежих могил. Потом уже и хоронить стало некому – последних стариков дети, порой против их воли, увезли из родных мест. Некоторые семьи ещё какое-то время приезжали сюда летом, но постепенно и они стали появляться в деревеньке всё реже, и ветшающие хаты были оставлены дождям, ветру да солнцу.

* * *

Сергей вёл машину предельно осторожно, прислушиваясь к шуршащей под кузовом траве и напряжённо всматриваясь в две едва заметные полосы – не дорогу, а скорее тропку, накатанную пробиравшимися в поля грузовиками. Мысленно он уже не раз успел порадоваться жаркому лету: в дождь весь окрестный чернозём наверняка превращался в непролазное болото, из которого вытащить кроссовер Сергея смог бы разве что трактор. Собственно, он бы не полез в эту глушь даже сейчас, но слишком уж ярким оказался давешний сон.

Снилась умершая прошлой зимой бабушка, настойчиво просившая привезти ей её старую хату. Во сне Серёга изумленно вопрошал: «Да как же я хату припру-то?!», на что старушка упрямо твердила: «Привези!». Проснулся он разбитым, с тяжёлой головой, зато чётко запомнив весь сон. Бабушка была такой же, как когда-то в детстве – цветастый платочек, завязанный накрест на лбу, малиновая вязаная жилетка, чёрная юбка. И разговор вроде бы был как раз в той самой хате, какой смутно помнил её Сергей: две комнаты, одна с парой окошек на улицу, другая – с единственным во двор, да просторные сени с примыкающей к ним летней верандой.

Не придумав ничего лучше, он рассказал про сон жене. Женщина отнюдь не суеверная, та вдруг как-то строго взглянула на мужа и, покачав головой, сказала:

– Надо съездить.

– Куда?!

– На «малую родину». Ты же помнишь, где бабушкина хата стояла?

– Ну… Помню, наверное…

– Вот и набери там земли. На могилке высыплешь.

Про себя Сергей подумал, что бредовее и страннее этого предложения был разве что сам сон, но спорить не стал. С отцом попросилась Алинка – шестилетняя кроха, любимая бабушкина правнучка.

* * *

Над бывшими деревенскими улочками плыл дурманящий, терпкий запах лугового разнотравья. Кирпичная колоколенка ещё стояла – правда, колокола на ней давно не было, а в крыше с одной стороны виднелась изрядная дыра. Двери в церковь, рассохшиеся и вспученные, косо висели на тяжёлых кованых петлях, запертые на намертво заржавевший амбарный замок. В высокой траве тут и там поднимались остатки плетней, развалины хат, клунь, сараев. Одни постройки своими заколоченными окнами были похожи на слепцов, другие сурово взирали на пришельцев тёмными провалами пустых рам, а от третьих и вовсе остались лишь покосившиеся обломки стен, между которыми ещё сопротивлялись непогоде печки.

Бабушкину хату Сергей отыскал не сразу: пару раз он, хмурясь, возвращался почти к берегу озера по главной улице – или тому, что от неё осталось – чтобы, медленно бредя среди развалин, всматриваться в почерневшие заборы и редкие просевшие крыши. Алина шагала рядом с отцом, с интересом разглядывая скачущих в траве кузнечиков и иногда быстро перебегавших им дорогу юрких ящерок. Наконец, словно кто-то сжалился над незадачливым внуком: силуэт дерева возле одного из домов показался Сергею знакомым, и в следующее мгновение он узнал старую грушу, росшую прямо у бабушкиного крыльца.

Само крыльцо вросло в землю, входной двери не было вовсе. От летней веранды осталась лишь нижняя часть стен – верхняя, полностью остеклённая, лежала мутными осколками на почерневших, изъеденных гнилью досках пола. В первой комнате, с печкой и окном во двор, было на удивление сухо: по углам клочьями висела паутина, местами на бревенчатых стенах, обитых дранкой и обмазанных глиной, ещё остались кусочки старых обоев – Серёга вдруг вспомнил, что они были ярко-жёлтыми, с тонким белым орнаментом. Во второй комнате, с окнами на улицу, крыша уже успела частично обвалиться, так что пол здесь был усыпан пожелтевшей листвой, а с отсыревших стен давно осыпалась штукатурка.

Сергей медленно оглядывался. Там, у печки, стояла кровать «с шишечками» и стальной скрипучей сеткой, с толстой пуховой периной и огромной подушкой – его кровать. Каждое лето он проводил здесь, у бабушки с дедом, в компании таких же «наезжих» соседских внуков и внучек, то на озере, то в дальнем леске, отыскивая землянику и ловя на песчаных склонах оврагов ящериц. Вдруг вспомнился запах домашнего, только что надоенного, молока, и свежего хлеба, и малинового варенья, и бабушкиных пирожков – румяных, масляно лоснящихся, прямо из печки. Он мельком взглянул в окно и увидел летнюю времянку: когда-то ладную, беленькую, пахнущую сеном; там раньше держали корову, а теперь стены покосились, притолока входной двери одним краем опасно нависала над проходом, грозя вот-вот отвалиться, и за рамы разбитых окошек цеплялся, карабкаясь вверх, дикий виноград.

Ему вдруг стало грустно. Детство растаяло в дымке прошедших лет, из углов хаты снова потянуло запахами пыли, старого дерева и запустения. И только во дворе Алинка, весело хохоча, пыталась поймать выбравшуюся на крылечко ящерку.

* * *

Он долго прикидывал, где именно нужно набрать земли. Это почему-то показалось вдруг очень важным – в конце концов, стоило ли тащиться четыре часа из города, чтобы просто наковырять где-нибудь точно такой же чернозём, что и у них в саду. Солнце, словно раскалённый шарик на бледно-голубой стали неба, постепенно катилось к западу, тени стали удлиняться, с озера потянуло лёгким ветерком. Иногда Сергею казалось, что кто-то наблюдает за ним – накатывало ощущение тоскливой безысходности, потерянности. Пару раз он даже резко оглянулся, но в брошенной деревеньке не было ни души кроме них с дочкой. Далеко в полях медленно катился грузовичок с цистерной, да с другой стороны, за озером, один раз прострекотал низко летящий «кукурузник».

Наконец, решив, что самым правильным будет порог, Сергей расчистил от густой травы пятачок у крыльца и, надрезав с четырёх сторон, вывернул на лопате увесистый комок. Переложил в пакет, перевязал его, поискал глазами дочку – Алина возилась возле угла хаты, рядом с лазом в подпол. Сергею вспомнилось, как они с дедом однажды по поручению бабушки полезли туда вдвоём, чтобы к приезду родителей подготовить гостинцы – домашние соленья, варенья, компоты. День был дождливый, над деревенькой и полями с самого утра висели низкие серые тучи, из которых то и дело сыпался моросящий дождик. Приближалась осень, груша у крыльца уже начала желтеть, и Сергей, перетаскивая в сени банки, которые передавал ему из подпола дед, то и дело поддевал резиновыми сапожками первые опавшие листочки. Закончив работу, дед аккуратно запер подпол, а ключ от замка – коротенький, похожий на забавную дудочку – по привычке положил под жестяной козырёк над дверкой.

Серёга усмехнулся. Другое время, другие люди. Попробовал бы кто теперь оставить ключ рядом с замком – хоть под жестянкой, хоть под ковриком у входной двери. Или не запирать калитку на ночь. Или обойтись без железной двери. Или не ставить на окна решетки. Или не загораживаться трёхметровым забором взамен прежних полупрозрачных штакетников. Или…

Он тряхнул головой и позвал дочку:

– Аля, пора! Поехали!

Девочка бодро зашагала к отцу, держа что-то в руке. Подошла ближе – и Сергей изумлённо увидел в ладошке дочери старый дедов ключ, похожий на забавную дудочку.

* * *

– Это точно здесь?

– Точно. Не сбивай меня! Сейчас…

Девушка задумчиво оглядывалась, пытаясь сориентироваться. В пожухлых разливах прошлогодней травы ещё можно было кое-где разглядеть то опорный столб от ворот, то последние остатки стен. Свежая молодая травка, пробуждённая новой весной, уже весело расплескалась по берегу озера, и ветви ив, опущенные прямо в воду, уже покрылись мелкими листочками. Наконец, девушка решительно тряхнула головой и направилась вдоль бывшей деревенской улочки, прочь от озера. Замерла на мгновение, окинула взглядом высокое старое дерево, расколотое почти до корня молнией: одна половина дерева стояла мёртвым остовом, но на другой всё же распустилось несколько белых цветочков. Медленно она подошла к дереву, прикоснулась к коре. Потом прошла дальше, вглубь прежнего двора. Присела на корточки, потрогала искрошившийся кирпич фундамента у провала – лаза в подпол – и задумчиво окинула взглядом чёрный, почти развалившийся угол хаты над ним.

– Да, здесь.

Парень приблизился, посмотрел по сторонам:

– Немного осталось.

– Скоро и этого не останется, – тихо ответила она.

Он покосился на спутницу, промолчал. Девушка осторожно поднялась по остаткам того, что когда-то было ступенями крыльца, медленно пошла по площадке – бывшему полу хаты – к уже изрядно покосившейся печи.

– Осторожней, там наверняка сгнило всё, ещё провалишься…

– Я осторожно.

Девушка остановилась у печки, и некоторое время разглядывала её. Тонкие пальцы беспокойно вертели вытащенный из кармана старый ключ – коротенький, похожий на забавную дудочку.

– Лиин?.. – вопросительно позвал парень.

Она повернулась к своему спутнику:

– Отец как-то вспоминал про нашу с ним поездку сюда – давно, я тогда была ещё совсем маленькая. Говорил, что было до ужаса тоскливо, ощущение страшной безысходности. И что иногда ему казалось, будто за ним кто-то наблюдает. А я вот не помню этого. Помню, что было жарко, и пахло сухой травой. И ещё помню ящерку на тропинке. И почему-то было так спокойно, и радостно – как только в детстве бывает.

– А теперь тут пусто и тихо, – задумчиво добавил парень, оглядываясь. – Думаю, через часок-другой мне бы тоже начало всякое мерещиться. Глушь… Ты что делаешь?

Девушка достала из кармана куртки небольшую коробочку, открыла её и поставила на край печки.

– Серьёзно? – парень хотел было насмешливо фыркнуть, но, поймав строгий взгляд спутницы, сдержался. – Ладно, ладно… Как знаешь.

Он зашагал к оставленной невдалеке машине. Девушка повернулась к печке.

– Дедушка домовой, прости нас, не держи обиды. Пойдём со мной, будет у тебя новый дом, и печка тёплая, и кот-помощник.

Она ещё с минуту постояла у печки, потом осторожно выбралась из развалин хаты и вместе с парнем, не спеша, пошла на берег озера. Раз-другой Алина обернулась: вдруг показалось, как прежде отцу, что кто-то наблюдает за ней. Но не с тоской, как вспоминал отец, а – словно немного удивлённо, с лёгкой улыбкой.

* * *

Зеленоватыми огоньками в темноте отсвечивала панель управления, тихо шуршал барабан стиральной машины. Перед круглой дверкой сидели двое: упитанный рыжий кот и низенький – ростом даже ниже кота – лохматый человечек с длинной бородой и усами. Из-под косматых бровей тёмные глазки-буравчики внимательно следили за перемещениями загруженного в стирку белья. Время от времени человечек переводил взгляд на таймер, проверяя, сколько ещё осталось времени.

– Ты уверен, что всё правильно сделано? – вдруг покосился он на кота. Рыжий в ответ многозначительно зевнул и принялся вылизывать переднюю лапу.

– Ну, смотри, смотри… Эх, намудрили-то… В бадейке оно б проще было.

Кот легонько дёрнул хвостом и принялся за вторую лапу.

– А я что, я и говорю. Учиться вот приходится. А как же. Люди меняются – и ты меняйся. Лишь бы не для лени, вот оно что!

Кот покосился на человечка и, скрутившись, принялся вылизывать шёрстку на спине.

– Ну, понятное дело. Они-то молодцы. Ежели б ленились – то я уж!..

Кот вдруг настороженно замер. Человечек вслед за ним оборвал свой монолог на полуслове и прислушался. Потом торопливо погладил кота по голове и ткнул пальцем в таймер:

– Пригляди. Сейчас вернусь.

Где-то в глубине дома заворочался во сне ребенок, засопел, словно собираясь заплакать спросонок – но тут же вновь ровно задышал, засыпая. Пару раз тихо скрипнула качка, потом по полу глухо протопали маленькие мохнатые ноги.

– Пусть поспят, нечего им вскакивать, завтра работы много, – пояснил домовой на вопросительный взгляд кота. – А сон дурной я убрал, не побеспокоит больше маленького.

Два лохматых силуэта снова уселись перед стиральной машинкой, чуть очерченные зеленоватым свечением панели управления.