Дом стоял на холме над городом, в том тихом квартале, где за увитыми диким виноградом решётками оград дремали вековые сады и старинные особняки. Время оставило немало следов на некогда богатых ухоженных поместьях: ветра искрошили кирпич мощных стен, солнце иссушило пёстрые краски на досках веранд и балконов, от дождей притупились прежде острые пики заборов и выщербились литые чугунные фигуры на воротных столбах. Здешние лужайки давно не видали стрижки, а аккуратные живые изгороди превратились в непролазные заросли; на деревьях по осени можно было увидеть никем не собираемые плоды, и лишь тонкие струйки дыма то над одной, то над другой трубой говорили о том, что в некоторых домах всё ещё живут люди.

– Вот этот, с башенкой.

Экипаж остановился у изрядно проржавевших ворот и кучер, похожий на нахохлившегося воробья в пальто, шарфе и мятом берете, указал на дом пассажиру. Молодой человек лет тридцати с любопытством окинул взглядом замерший в осенней утренней дымке силуэт особняка, расплатился с возницей и, подхватив небольшой, густо усеянный дорожными наклейками саквояж, направился к калитке.

– Обитель мизантропа…

Губы под аккуратно подстриженными, чуть завитыми на кончиках – по последней моде – усами тронула лёгкая усмешка, которая стала ещё шире, едва мужчина увидел дверной «колокольчик»: прибывающих гостей здесь встречала самая настоящая корабельная рында. Высокий, вибрирующий звук поплыл в прохладном воздухе, словно нити паутинки над опустевшими полями, с которых уже собрали урожай. Молодой человек подождал несколько минут, затем позвонил снова. Дом, наполовину скрытый деревьями, кустами и туманом, казался необитаемым.

– Да иду я, иду… – послышался ворчливый старческий голос, когда рука пришельца после бесплодного ожидания в третий раз потянулась к верёвке колокола. – Чёрт их тут носит, – словно бы возвращаясь к начатому с самим собой диалогу, продолжал всё ещё невидимый в зарослях сада обладатель хриплого баса. – К примеру, на кой ляд мне сдались эти их «те-ле-фо-ны». Надо же такое выдумать: одну дудку к уху, другую к морде, вид глупей некуда, да ещё, поди, пойми, что там тебе изнутри трещит какая-то дура. Эй, любезный! – теперь голос явно адресовался к молодому человеку у калитки. – Так и знай, если ты с утюгами, универсальными пятновыводителями или волшебными микстурами – в твоих же интересах не ждать! Палку я уже подобрал, увесистую, будь спокоен! К тому же, – вновь обращаясь к самому себе, продолжал бас, – чайник вот-вот закипит, и кому-то не поздоровится, если я останусь без чая и с залитой плитой.

– Так поспешим же, дорогой дядюшка! – жизнерадостно возвестил молодой человек, широко улыбаясь появившемуся у калитки обладателю ворчливого голоса. Невысокий кряжистый старик с белой гривой непослушных всклокоченных волос, таких же бровей и роскошными бакенбардами, хмуро исподлобья воззрился на пришельца.

– Стало быть, Стефан?

– Он самый, дядюшка Альберт. И…

– Не стой как истукан, не хватало ещё подхватить из-за тебя радикулит – в такую-то погоду! – бесцеремонно перебил племянника хозяин дома. – Это что, багаж? В твоём возрасте я выходил на большую дорогу с бутербродом в одном кармане и полукроной в другом, не зная, что сулит завтрашний день. Вот пошла мода, завивать усы, словно девка косы… – снова забубнил он себе под нос, вразвалочку – что сразу выдавало в нём старого моряка – идя обратно к особняку по растрескавшимся каменным плитам дорожки. Обескураженный гость, заперев брошенную дядюшкой калитку, поспешил следом.

Так в Грэй-Тауэр у отставного капитана Альберта Коу поселился его племянник Стефан.

* * *

– Матушка всегда с восхищением рассказывает о вас.

– Не нужно мне льстить, малыш. Моя сестрица добрейшей души человек, но и глупа как пробка, – старик сделал большой глоток виски и переставил ноги на каминной решётке. От домашних туфель валил густой пар после прогулки по саду, где уже третий день моросил затяжной осенний дождь. – Впрочем, чего ещё ждать от бабы… – буркнул он себе под нос в своей вечной манере разговаривать с самим собой, к которой Стефан уже начал привыкать. – Восемь детишек, муж-увалень с его скобяной лавкой и розы в саду, а по выходным поездки на озеро. Общественный долг выполнен, – криво усмехнулся капитан, вновь делая глоток виски из четвёртого за утро стакана и от души затягиваясь трубкой. – Стало быть, помочь старику приехал? Охота была тащиться? – вокруг дядюшкиной головы повисло плотное облако табачного дыма.

– Матушка была обеспокоена вашим письмом, когда…

– Обеспокоена… Навыдумывают себе чёрт его знает что! – дымное облачко стало ещё плотнее. – Вот скажи мне, какой от тебя может быть прок? Не похоже, чтобы ты мог сутки шагать без отдыха или ворочать мешки на барже, – Стефан чувствовал, как в полумраке комнаты его внимательно изучают глаза под кустистыми бровями. – Умеешь копать? Камень класть? Крышу латать? Эта посудина ведь не первый десяток в плавании, – широкая, мозолистая ладонь старика сделала неопределённый жест в воздухе, словно пытаясь обвести дом в круг.

Молодой человек, сидящий в кресле напротив, насупился: толика упрямой крови Коу, присутствовавшая в нём, взбунтовалась против резких оценок дяди.

– Сумею. Я быстро учусь.

– Была б нужда ученичество тут разводить, – хмыкнул неугомонный старик, залпом осушая остатки виски из стакана. – Промежду прочим, у меня и с деньгами на материалы негусто. Покупаем самое необходимое, – постучал он по бутылке, – а уж с ремонтом по возможности.

Стефан, успевший нахмуриться и, скрестив на груди руки, уставиться в огонь камина, не заметил, как при последней фразе уголки губ старика чуть тронула хитрая усмешка. Не дождавшись ответа от молодого человека, хозяин дома продолжил:

– Ладно, раз так – может, на что и сгодишься. Посмотрим, сколько форы ты дашь своим кузенам, у тех не очень-то получилось. – Проигнорировав изумлённо-вопросительный взгляд молодого человека, дядюшка подхватил бутылку и направился прочь из гостиной, бросив напоследок. – Начнём завтра. И смотри, чтоб духу твоего не было в башенке. Терпеть не могу, когда шляются под дверью моей каюты.

* * *

Одетый в затасканную матросскую робу, Стефан отложил в сторону молоток и с тоской посмотрел на исцарапанные, грязные руки. Всю минувшую неделю он наводил порядок в саду, ремонтировал оконные рамы, пару раз едва не сверзился с крыши, пристраивая на место вырванную ветрами черепицу, успел познакомиться почти с каждой дверью в доме, пока оббегал их с масленкой, а теперь – очередная блажь старика – сколачивал на кухню новый стол для готовки. Завсегдатай салонов, всегда следящий за своим внешним видом, сейчас молодой человек походил на какого-нибудь бродягу из доков. Он забыл, когда в последний раз брился и завивал усы, забыл запах одеколона, да что там – его расчёска, тюбик с бриллиантином, одёжная щётка и прочие необходимые джентльмену мелочи так и остались лежать в саквояже! Сил после всех заданий дяди хватало только на то, чтобы добраться до кровати и провалиться в сон. Стефан неоднократно пожалел о мнительности матери и решении приехать к дядюшке Альберту, и всё же…

С каждым днём этот ворчливый отставной капитан с его неизменной бутылкой виски, почерневшей от времени и табака трубкой, походкой вразвалочку и ворчанием себе под нос, словно собеседника вовсе не было рядом – с каждым днём старик всё больше нравился племяннику. У хозяина Грэй-Тауэр было какое-то особое обаяние, и чем дольше молодой человек оставался у него в гостях, тем меньше ему хотелось уехать. Прежняя жизнь, наполненная суетой и блеском, вдруг показалась пустой, словно зал после бала, всё ещё залитый сиянием разноцветных огней, но уже сиротливый, покинутый публикой.

Стефан машинально посмотрел наверх, на окна башни, где располагалась «запретная территория». В их семье ходили легенды о капитане Коу, в том числе о сокровищах, привезённых им из странствий по всему свету. Мысль о деньгах не оставляла и Стефана всю дорогу до дома дядюшки, который, как знал каждый из его племянников и племянниц, твёрдо вознамерился остаться до конца жизни холостяком – а потому многочисленная родня не без оснований жаждала однажды заполучить накопленное добро. Молодой человек невесело усмехнулся и обвёл взглядом слегка посвежевший, но всё ещё изрядно запущенный сад, свой костюм, дом с затянутыми диким виноградом стенами, заржавленные ворота и калитку. Какие там богатства, откуда! В окне спальни мелькнул кряжистый силуэт с трубкой в зубах, помаячил несколько секунд за грязным стеклом и исчез.

* * *

– Скажи-ка, парень, что самое красивое в женщине?

Стефан изумленно воззрился на старика. Дядюшка Альберт невидящими глазами смотрел прямо перед собой, на пляшущие в камине языки пламени, и задумчиво вертел в руках недопитый стакан с виски.

– Вы серьёзно?

– Фигура? – словно не слыша собеседника, продолжал хозяин дома. – Ясное дело, куда без приятных кранцев, которые можно пощупать. Может, походка? Помнится, на одном островке на экваторе, где мы брали пресную воду, девушки ходили так, словно всегда танцевали – плавно, как лебедь скользит по пруду.

– Дядюшка Альберт… – неуверенно начал Стефан.

– Волосы? Волосы одной девчонки в борделе были цветом похожи на мёд, а пахли цветами, тёплым хлебом и свежестью утра. Я до сих пор помню этот запах. Она была, кажется, из маленькой деревеньки неподалёку от порта и это была её первая ночь в…

– Дядюшка Альберт?

Старик перевёл на племянника рассеянный взгляд, словно пытаясь сообразить, кто перед ним. Затем задумчивость улетучилась, из-под яростно всклокоченных бровей блеснул привычный цепкий взгляд, не упускающий ни одной мелочи, и даже за седьмым десятком не потерявший былой зоркости.

– Так что же самое красивое в женщине? Или, может, ты баб никогда не видел? – он выгнул бровь, что, как Стефан знал по опыту минувших двух недель, говорило о крайней степени насмешки. – Только не говори, что один из Коу не сумел протоптать тропку в чей-то заповедник. Ну?

Молодой человек пожал плечами.

– Наверное, всё, что вы перечислили – фигура, походка, волосы… Манеры…

– Так-таки и всё? Дурень. – Старик выдернул пробку из бутылки и в такт потрескиванию поленьев в камине тихо забулькал наливаемый в стакан виски. – Скажи-ка, парень, ты всю жизнь собираешься повторять за другими и заглядывать в рот, надеясь на поощрение? Как насчёт своего мнения? – ворчливый бас загудел по гостиной, отдаваясь в потемневших от времени потолочных балках. – Нечего заниматься пересказом, я задал вопрос. Ну!

– Глаза! – не задумываясь, выпалил Стефан, лихорадочно пытаясь сообразить, не начался ли у старика после бесконечного запоя приступ белой горячки.

– Глаза…

Капитан вдруг обмяк в своём кресле, разом растеряв всю грозность. В комнате на несколько минут повисла тишина. Старик не спеша пил виски, молодой человек опасливо косился на него в ожидании новой вспышки ярости.

– Глаза… – казалось невероятным, что в этом грубоватом басе вдруг могли появиться такие нотки: будто замурлыкал большой кот. – В них тонешь так, как нельзя потонуть ни в одном из океанов или морей. Выплываешь и снова тонешь, забываешь время и координаты, потому что нет ни вчера, ни завтра, ни было, ни потом – только сейчас. Шквал ничто в сравнении с тем холодом, которым окатывает тебя презрение в её взгляде, если виноват. Солнце не согревает так, как её глаза, когда после всех галсов берёшь курс домой, к ней. Никакие звёзды не светят ярче, чем взгляд женщины, которая…

Хозяин Грэй-Тауэр замолчал и, сделав большой глоток виски, ткнул в племянника указательным пальцем.

– У тебя всё-таки есть соображалка, парень. Кстати, чёртова дверь у меня в спальне скрипит как стая мартовских котов, смажь её завтра. Доброй ночи.

* * *

– Это невозможно. В котором часу, вы говорите?

– Около полуночи. От половины двенадцатого до четверти первого.

– Послушайте, это тело лежит здесь, как минимум, пять или шесть месяцев. Произошла мумификация тканей. Похоже, это самое сухое и жаркое помещение в доме, и его давно не открывали, иначе бы мы имели процесс разложения.

Стефан устало махнул рукой. Судебный врач – сухощавый человечек с печальными глазами за толстыми линзами круглых очков – внимательно посмотрел на молодого человека. Два констебля методично осматривали письменный стол с бюро, книжные полки, платяной шкаф. На кровати, прикрытое простынёй, лежало тело дядюшки Альберта.

– Вы употребляете спиртное?

– Я не пил уже две недели.

– Опиум или кокаин?

– Нет.

Человечек властным жестом протянул руку, пощупал у Стефана пульс, проверил зрачки, зубы, попросил закатать рукава и долго изучал порезы и царапины на ладонях, появившиеся у молодого человека после всех дел в саду и доме. Наконец, не найдя для себя ничего интересного, врач вздохнул и развёл руками.

– Полагаю, вы просто переутомились. Слишком много работы, вам надо передохнуть. Просто чересчур реалистичный сон. Вы, видимо, были очень привязаны к покойному?

Стефан задумчиво глядел на едва проступающий под складками простыни маленький силуэт.

– Да.

– Что ж, предварительно могу сказать, что это не насильственная смерть – на теле никаких повреждений. Возможно, сердце. Либо какая-то хроническая болезнь. Судя по положению трупа, смерть наступила во сне.

– Простите, сэр. Тут вот… – старший констебль протянул молодому человеку незапечатанный конверт. Внутри обнаружились старая пожелтевшая фотокарточка и плотный лист бумаги, в верхней части которого затейливым почерком было выведено: «Последняя воля и завещание» и, чуть ниже: «Заверенная копия хранится у нотариуса…»

Врач, через плечо Стефана пробежавший глазами записанное в завещании, изумлённо присвистнул:

– Четверть миллиона! И вы единственный наследник!

Но молодой человек его не слушал. Он разглядывал фотографию: портрет по пояс, низенький кряжистый мужчина в капитанской форме, во всклокоченных тёмных волосах которого едва-едва пробились серебристые нити седины – и сидящая в кресле молодая женщина в светлом платье, смуглая, с длинными, причудливо уложенными тёмными волосами, явная уроженка южных морей. Мужчина обнимает спутницу за плечи и задорно усмехается в камеру, держа в руке неизменную коротенькую трубочку. Улыбается и женщина, и на фотографа смело, открыто глядят изумительной красоты глаза – те, в которых тонешь так, как нельзя потонуть ни в одном из океанов или морей.