Глава 18

Утро в Кологреевке выдалось безветренное, маревное, мёртвое. Небо заволокло белесыми плотными облаками – как перед дождем. Но облака эти не двигались – застыли на месте, а с ними, казалось, застыло и все вокруг.

Ветер обошёл стороной деревенские улицы, как будто боялся потревожить что-то, что уже почти проснулось. Деревья замерли и даже трясучие осины не колыхались ни одним листом.

Дым из труб поднимался ровно вверх, не клубился и не плыл, а просто стоял столбом. Собаки не лаяли. Петухи прокричали зарю, как положено, но хрипло и глухо.

В деревне Кологреевке, как всегда, ничего не происходило. И именно это «ничего» ощущалось сегодня старостой, как предвестие большой бури.

Всеволод Гордеевич снова спал плохо. То мерещилась Аленка, лежащая в земле, то Сабир замахивающийся на нее топором… Между этими видениями мысли снова и снова возвращались к сыновьям и их заляпанным дегтем рукам…

«Мало ли, где они так вымазались… – размышлял староста. – На смолокурне помогали, бочки клепали. Может, с лодкой кому подсобили. Да мало ли мест…».

И все же, поразмыслив, Гордеич решил присмотр за домом Сабировых поручить кому-нибудь другому. А сыновей, ничего им о своих подозрениях не сказав, отправил после восхода на старый выпас, подальше от деревни.

А сам утра обошёл Кологреевку – для порядка. Порядок, на первый взгляд, был ничем не нарушен. Староста заглядывал в дома, здоровался, задавал привычные вопросы, получал такие же будничные ответы.

Задержался у Матвея Лихачева. Тот заперся в своей сарайке-мастерской и на стук не открывал. Гордеич слышал из-за двери лишь мягкий шелест гончарного круга. Маруся Лихачева, с такими же черными запавшими глазами, как и у жены Нюры, встретила его с надеждой, которая, впрочем, тут же и погасла. Никаких хороших новостей староста не принес.

– Так и сидит у себя, не выходит, – кивнула Маруся. – Не верит, что Ульянку не вернуть уже.

– А ты сама?

– У меня младших двое и хозяйство. Некогда мне, Гордеич, слезы лить. Пока ее мертвой не увижу – тоже не поверю.

Староста кивнул и перевел взгляд в угол крыльца, где одиноко лежал лапоть, испачканный засохшей бурой жижей.

– Поглядим, может, все и добром обернется, – сказал он напоследок.

К дому Сабира он подходил с некоторой опаской. А ну вдруг опять что обнаружится? Сгоревший сарай или дохлые куры? Но нет. Во дворе у Хасановича было тихо и относительно прибрано после вчерашнего разгрома. Гордеич постучал в дверь, покричал, но ответа так и не дождался. Дом выглядел пустым. То ли затаились обитатели, то ли уехали. Лучше бы последнее. Так было бы спокойнее для всех.

У Ханифы дома тоже никого не оказалось, но это обстоятельство старосту ничуть не удивило. В лес, поди, ушла, как всегда.

Заглянул к отцу Никанору. Выпил чаю.

У священника было спокойно – сумрачно, благостно, пахло ладаном и воском. И даже чай, казалось, тоже отдает ими. Но сегодня эти знакомые запахи не успокаивали, а вызывали смутную тревогу.

– Ты, Никанор, никакого беспокойства не ощущаешь? – спросил староста.

– Отчего же, – ответил тот. – Всегда ощущаю. С утра вон у тетки Февронии был, совсем она плоха, уже не встанет, наверное. За нее молился, за Таисию с детьми…

– Я не о том, – перебил Гордеич. – Не об отдельных людях, а вообще. Как будто тяжесть какая-то вокруг… Словно дом стоит – с виду крепкий, а на деле жуком подточен почти в труху, и стоит сильно толкнуть…

– «И пошёл дождь, и разлились реки, и подули ветры, и устремились на дом тот; и он упал, и падение его было велико», – процитировал писание отец Никанор и отхлебнул чаю. – Беспокойство твое я понимаю. Ждать надо, пока все обратно в стройный порядок вернется. Слишком много оказий для одной деревни.

– Слишком, – согласился староста и тихо добавил. – Спасибо тебе.

– За что? – удивился поп.

– Что молитвы прочитал. Как бы ни вышло – я веру не теряю.

– Вот и правильно. Веру терять – последнее дело. Только на ней, считай, и держимся. От сельского пристава не было вестей, кстати?

– Никаких.

– Поторопиться бы ему…

Никанор приблизил лицо к руке с блюдцем и начал старательно дуть на чай, хотя тот давно уже остыл. Староста сделал вид, что не заметил:

– Ты бы и к моей Нюре зашел. Тоже ведь слегла совсем, не встает, не ест… Как будто уморить себя хочет от горя.

– Зайду, – кивнул Никанор. – Это не дело так себя изводить. Жизнь, она божьей милостью продолжается, пока есть силы верить в лучшее.

К вечеру положение в деревне не изменилось. Воздух был все так неподвижен и густ как кисель. Кологреевцы старались лишний раз домов не покидать. Тут и там за окнами теплились рыжие огоньки свечей, зажженных слишком рано. Солнце сегодня из-за облаков так и не показалось. Тишина вокруг была просто звенящая. Ни движения, ни шороха.

В этом тягучем мареве возвращающиеся с дальнего выпаса деревенские парни поначалу показались старосте какими-то пришлыми, чужеродными. Шли они кучно, уверенно, неторопливо. И с какой-то решимостью, которая издалека читалась то ли в развернутых плечах, то ли в глазах и лицах, которые не улыбались, но были полны бравады. Гордеич разглядел и своих сыновей, и всех их дружков. Человек семь их было. Лучшие парни деревни. Молодая поросль.

Поравнявшись со старостой, молодежь уважительно поздоровалась и пошла дальше.

А Ярослав и Святослав, отделившись, поднялись на крыльцо дома, обменявшись напоследок с остальными значительными взглядами. И пальцами еще такой жест сложили… Гордеич не успел толком рассмотреть, но смысл уловил явный: «Условились, мол. Сделаем, как решили».

О чем они там условились, он старался даже не думать.

* * *

– Стой!

Данька резко остановился, и Ульянка чуть не ткнулась носом ему в спину.

– Что?

– Слышишь?

– Ничего я не слышу.

– Помолчи.

Все трое замерли и даже Тишка, казалось, перестал жевать и прядать ушами, навострив их вверх и вперед. Этот лес и в самом деле был тише привычного. Может, из-за того, что кроны деревьев тут поднимались гораздо выше и почти смыкались над головой. А, может, потому что тропинка густо заросла зеленым мхом, и даже звук шагов в нем утопал. Здесь почти не было слышно ни птиц, ни зверей, ни шороха листьев.

Лес вокруг не то чтобы был мертвым. Вовсе нет. Это Данька ощущал явственно. Лес был более, чем живой. Он пристально наблюдал. Как будто в каждом дереве были невидимые взору очи, и они смотрели. Данька мог бы поклясться, что пару раз видел, как «глазки» от выпавших сучков на стволах… моргают.

Лес молчал выжидательно. Изучающе.

Оттого непривычный в этой тишине звук Данька уловил сразу. В то время как Ульянка с Тишкой его даже не услышали.

В чаще кто-то дергался, тихо похрюкивал и жалобно скулил…

И когда все трое остановились и прислушались, то через пару мгновений понимающе переглянулись.

– Кто-то в беду попал, – шепотом сказал Данька. – Или в ловушку.

– Ну, и что? – так же шепотом ответила Ульянка. – Это не наше дело.

– Я проверю, – он вложил повод ей в руку. – Ждите здесь.

И, не обращая внимания не ее вялые протесты, направился вглубь леса, раздвигая огромные листья папоротника.

Шагах в пятидесяти, на прогалине, лежал огромный поваленный дуб с длинной трещиной вдоль ствола. И в трещине этой намертво застряли пальцы обеих рук… того самого мужичка, который днем ранее (или двумя?) украл Тишку. Мужичок дергался изо всех сил, поскуливал и рычал, но дерево держало крепко.

Данька от этой оказии замер на месте. Он-то ожидал встретить зайца или кабана, а тут такая находка. «Вот она, божья кара за воровство», – первым делом подумал Данька и ощутил что-то вроде ликования. Так ему и надо, конокраду болтливому.

Мужичок, услышав шум, обернулся, и в глазах его мелькнуло узнавание, которое тут же сменилось мукой. Он снова дернулся – безуспешно, и Данька увидел, что пальцы в расщелине совсем почернели. Больно, наверное, вот так застрять, хоть и за дело.

Мужичок прохрипел, вытягивая шею:

– Ох-хо-хо… Доброго тебе утра, парень… Или у вас там ещё вечер? А может, вторник?

Он заёрзал, попытался пошевелить руками, и тут же зашипел от боли:

– Э-эх… Шутил я, шутил – вот и досмеялся. Видишь, дерево умнее меня оказалось: схватило за пальцы и не отпускает. Любовь, она у дубов такая: объятия крепкие, вечные.

Данька молчал, разглядывая этого недотепу. Какой проныра все-таки. Попал в ловушку, а все равно продолжает шутить, хоть и через силу. Мало кто в отчаянном положении на это способен.

Мужичок упал на колени перед дубом, уронил голову на ствол и посмотрел снизу-вверх, исподлобья:

– Ты бы, может, это… помог бы? А то чувствую, скоро пальцы мои к этому дубу прирастут. И стану я, как он, корягой бессловесной. Поможешь, парень?

– Ты, выходит, у меня коня украл, а я тебе еще и помогать должен? – возмутился Данька.

– Ну, украл, – согласился мужичок. – Раз украл – значит, был жив. А раз жив – значит, ошибался. Только мертвых, знаешь ли, не за что упрекнуть.

Данька не двинулся с места, разглядывая распухшие пальцы. Кожа на них кое-где уже лопнула и сильно кровила.

– Ты хоть понял, что натворил? – хмуро спросил он.

– Понял… – буркнул мужичок, не поднимая глаз. – Думал, пошучу, пошумлю, попугаю, как обычно. А увяз глубоко. Видишь, руки и застряли.

– Это потому что ты человек зловредный.

– Я не злой, честное слово. Просто…

– Просто – что? – недоверчиво прищурился Данька.

– Просто если не пугаешь – тебя не видят. Если не вредишь – с тобой не считаются. А я тоже жить хотел. Хоть как-то.

– Обещаешь больше так не делать?

– Мне бы хоть раз кто поверил, может, я бы и научился не пакостить. Так что… не буду обещать.

И мужичок посмотрел на Даньку с вызовом. Такой, мол, я, и ничего с этим не поделаешь.

– Ну, хоть тут не соврал, – вздохнул Данька. – Жди, сейчас вернусь.

Ульянка с Тишкой стояли на тропе, где он их оставил, тревожно всматриваясь в заросли.

– Ты чего так долго? Что там случилось?

– Там это… человек в беду попал, – ответил Данька, роясь в мешке в поисках топорика. – Помочь надо.

– Какой человек?

– Тот самый, который Тишку украл, – Данька вытащил топор, провел пальцем по лезвию, проверяя остроту.

– С ума сошел? – опешила Ульянка. – Даже не думай! Он вор, а ты ему помочь решил? Или ты хочешь… – рот у нее открылся еще шире, и она в ужасе закрыла его руками. Лишь огромные глаза испуганно уставились на Даньку.

Он сначала растерялся, а потом с запозданием сообразил:

– Да как тебе в голову такое пришло? Он, конечно, пакостник и болтун, но такой смерти в лесу я никому не пожелаю. И тем более на себя грех брать не буду. Освобожу его – и пусть идет на все четыре стороны.

– Конечно, спасай тут всяких злыдней. Завтра у тебя шапку с ушей стащат и скажут, что ветер унёс. Как можно быть таким простаком?

Ульянка не только словами, но и всем своим видом показала, что тщетного великодушия не одобряет.

Данька ничего ей не ответил. Вернулся к мужичку, помахивая топориком.

– Вот, другое дело! – обрадовался тот. – Эх, как славно топорище в руке твоей блестит! Не к добру это для всякой древесины. Надеюсь, я всё ещё не числюсь пнём?

Данька подошел вплотную к поваленному дубу, коснулся краем лезвия коры – прямо возле распухших пальцев, посмотрел вору в глаза – плутовские, черные – и спросил очень серьезно:

– А имя-то у тебя есть? Или оно тоже краденое?

Тот замер. На миг в его глазах мелькнул страх. Потом мужичок фыркнул:

– Имя? А зачем оно тебе?

– А чтобы знать, кого вытаскиваю, – спокойно ответил Данька. – Кого потом помнить, если что.

Мужичок поёрзал, хрюкнул, стукнулся лбом о ствол, как будто решил – всё равно хуже не станет.

– Зовут меня… Шурале. Но никто в лесу так не говорит. Все кричат: пакостник, плут, шельмец! Вот и я привык, – он криво усмехнулся. – Но раз уж ты спросил, я назвался. А значит, я теперь в долгу.

Расщелина оказалась довольно крепкой: дуб все-таки, а не мягкая береза. Данька стучал аккуратно, сбивая щепки по краю и боясь повредить руки. Через несколько минут от ствола отлетел довольно большой кусок, и мужичок мгновенно выдернул пальцы – с коротким всхлипом – и тут же вскочил на ноги, тряся онемевшими руками:

– Ох, живы! – обрадовался он. – Родненькие, сладенькие мои! Не шевелятся, правда, совсем, зато при мне!

Он повернулся к Даньке и улыбнулся широко:

– Ай, спасибо тебе, добрый молодец! Не поминай лихом, а то вдруг еще свидимся. Хотя… если свидимся – держи коня покрепче!

Подмигнул задорно, хлопнул себя ладонями по бокам и вдруг крутанулся на месте волчком, так что в глазах зарябило. А когда Данька очнулся и проморгался – никакого Шурале возле поваленного дуба уже не было.

Данька стоял, держа в руке топор и не зная, радоваться ли, злиться или просто забыть этот причудливый эпизод. Понятно же: конокрад ни капли не раскаялся, будет пакостить и дальше. Но оставлять его тут на смерть точно было нельзя. Такого бы Данька себе никогда не простил.

Вдруг в нескольких шагах от него на ствол дуба спрыгнула белка. Самая обычная белка: рыжая, вертлявая, с пушистым хвостом. Только глаза у неё были очень умные, почти человечьи, и смотрела она прямо на Даньку, ни капельки не боясь.

Белка склонила голову набок. Кивнула (точно кивнула!) и метнулась по соседнему дереву вверх, забралась на толстую ветку. Оттуда, с высоты, она «щёлкнула» один раз: тихо, коротко, как будто сказала «спасибо» – и исчезла в листве.

Данька проводил её взглядом, опустил топор. И впервые с утра почувствовал, что сделал всё правильно. Даже если не мог сейчас объяснить, почему.