Глава 13

Дурак, как есть дурак!

Данька проклинал себя, пытаясь догнать странного мужичка-конокрада, и с каждым шагом понимал – не успевает. Тишка, конечно, не такой резвый, как Тулпар, но конь всегда быстрее человека, даже нагруженный.

А мужичок, как будто прочитав мысли, вдруг отцепил один мешок и бросил Даньке под ноги. Он едва увернуться успел. Из порванного мешка полетела крупа и репки. Данька слегка затормозил и снова попытался нагнать всадника. Казалось бы – вот он, совсем близко. Протяни руку – и схватишься за конский хвост.

А мужичок отцепил второй мешок – и снова бросил назад, не глядя. В этот раз Данька оказался не таким ловким, и под ноги ему прилетело свернутое одеяло и еще влажные верши, и обо все это добро он со всей дури запнулся – и полетел лицом в дорожную пыль. Больно ударился подбородком и бровью, рассек до крови. Да и черт с ними! Тут же подскочил, смекая, не прихватить ли скинутое добро с собой. Да и черт с ним тоже! Сначала догнать надо!

Увы, эта заминка для Даньки оказалась роковой. Он снова бросился в погоню – уже не за мелькающими копытами, а за клубящейся пылью на тропинке, которая становилась все призрачнее и призрачнее…

И за очередным поворотом выскочил на развилку. На перекрестке следы обрывались – что звериные, что человеческие. А дальше дорога шла в три стороны, и Данька замер. Все три тропинки были чистые, нетронутые, и он мучительно пытался сообразить, по которой их них следует бежать дальше.

«Ульянка!» – пришла вдруг в голову запоздалая мысль. Она же там совсем одна осталась! А он уже сколько времени тут бегает. Нет, ее бросать нельзя, а то иначе все потеряются. Надо вернуться за Ульянкой, собрать по дороге потерянные вещи и снова дойти до этой развилки. А там уже вдвоем решить, где искать коня.

Данька резко развернулся на месте и застыл. Тропы, по которой он только что пришел к перекрестку, уже не было. Впереди виднелись лишь густые заросли ельника и колючие кусты боярышника. Ни пройти, ни проехать.

«Подвел девку, – похолодел Данька. – Обещал довести до Урмана, а сам бросил. Ее бросил, а коня упустил. Дурак. Как есть дурак».

Он на всякий случай поморгал и потер глаза кулаками. Не помогло. Видимо, Урман морочит. Кому еще такое делать? Намекает, что назад пути нет, и придется выбирать новую тропу – одну из этих трех. Но какую?

Данька вдруг вспомнил слова странного мужичка, что украл Тишку-Тулпара. Что же он там говорил? Пойдешь налево – коня потеряешь, пойдешь направо – себя потеряешь, пойдешь никуда – ответ отыщешь. Вроде так?

«Коня я уже потерял, – рассудил Данька. – Налево мне делать нечего. Ответы искать я тоже не мастак. Эта нечисть – что водная, что лесная – постоянно загадки загадывает, на которые никакой смекалки не хватит. Остается пойти направо? Потерять себя? А кого терять-то? Дурака? Олуха непутевого? Даньку-Бобренка, который ничего толком не умеет? Не жалко его. Как пить дать – не жалко».

И Данька, тряхнув головой, шагнул направо.

Через полчаса он оказался на краю леса, прошел мимо огромного пня и увидел заборы и дома Кологреевки. И свой дом – ближайший.

Данька на миг растерялся, оглянулся назад. Не мог он этой дорогой в деревню вернуться, а все же как-то здесь оказался. Что же делать? У соседей помощи попросить? Запасы пополнить и снова в лес отправиться?

Матушка, конечно, вопить будет на всю деревню. Есть, за что: коня потерял, вещей лишился, вернулся ни с чем… Данька представил себе орущую Бобриху и заранее поежился. Может, не заходить домой? Одолжиться у кого-нибудь? В лес с пустыми руками возвращаться точно не стоит.

Пока он размышлял, дверь Данькиной избы скрипнула, и на крыльце показалась матушка в своей шали с маками. Бросила взгляд на Даньку, близоруко прищурилась, и рот ее начал медленно открываться…

«Ну, все, – подумал Данька. – Конец».

– Данечка-а-а! Сыночек! – закричала она и бросилась ему навстречу.

Больше всего Даньке хотелось зажмуриться. Или бежать со всех ног подальше отсюда.

– Вернулся! Вернулся, сынок!

Он ничего не успел сообразить, а матушка уже добежала и вдруг сгребла его в охапку, прижимая к груди и заливаясь слезами. Данька оторопел еще больше.

– Эй, матушка, ты чего… – попытался он дернуться, но Бобриха держала крепко.

Была она большая, горячая, душная, пахла кислым молоком, и Даньку на миг охватил приступ дурноты.

Никогда его взрослого матушка не обнимала. Да и когда маленьким был, тоже лаской не баловала. Так, чмокнуть могла в макушку или по вихрам потрепать иногда. Данька и тому был рад. А после смерти отца ее скупая любовь – и та сошла на нет, сменившись розгами и крапивой. Иногда Данька думал, что она его не ненавидит даже, а просто смотрит свысока как на никчемное создание. Как на блоху какую-нибудь или червяка. Ну, есть и он есть – бестолковая мелкая тварь.

Так что теперь, оказавшись вдруг в крепких материнских объятиях, Данька растерялся совершенно. И вновь сделал осторожную попытку вырваться. Бобриха же, не расцепляя рук, вдруг принялась покрывать его щеки мокрыми поцелуями, громко причитая.

Это было совсем уже некстати.

– Матушка, ну хватит! – вырвался он и отстранился. – Что случилось? Меня как будто три года не было, а не три дня!

– Сыночек, – Бобриха вытерла глаза краем платка. – Без тебя день как год. Ты прости меня, дуру, что ругала тебя и хаяла. Совсем из ума выжила на старости лет. Прости, а? Пойдем в дом, ты же проголодался наверное. Пойдем, пойдем…

И она, крепко подхватив его под локоть, потащила в избу. Данька по-прежнему не сопротивлялся, хотя внезапное матушкино преображение показалось ему очень странным. Как будто за эти дни в Кологреевке случилось что-то такое, отчего «болван» и «олух непутевый» вдруг стал у матери любимым сыном.

Ладно, позже разберемся.

– Ты садись, Данечка, кушай, – Бобриха суетилась, расставляя на столе плошки и тарелки. – Щей поешь, горячие еще. Тебя ждала, грела. Репка с маслом – как ты любишь. Пирогов еще заведу на завтра…

– Пирогов… – Данька чуть не подавился едой и звучно сглотнул. – Что это вдруг? По какому такому поводу? Я, между прочим, в лесу и вещи, и коня потерял…

– Да бог с тобой! – махнула рукой Бобриха. – Что ты такое выдумываешь? Вещи пришли да ушли, а конь твой сам домой прискакал, умный конь, хороший. Ты не сердись на меня, что ругала его. Конек-то возвратился, а у меня за тебя все сердце извелось. Думала – все, сгинул сынок родимый в лесу…

– Правда что ли? – подскочил Данька. – Так он здесь?

– Да куда ж ты побег? Доешь хоть сначала…

Но Данька уже бежал к хлеву быстрее ветра. С матушкиными странностями и после разобраться можно. Он проскочил мимо гусей и куриц и увидел…

Пустое стойло.

Да она издевается что ли?

Данька яростно обернулся и наткнулся на добрый матушкин взгляд.

– Такой вёрткий, весь в отца, – улыбнулась Бобриха. – Я ж тебе кричу, что на выпасе он, с другими. А ты не дослушал даже.

Бобриха ласково рассмеялась и протянула руку, чтобы погладить Даньку по голове. Он отшатнулся.

– За коня так волнуешься. Доброе у тебя сердце, сынок. Ты устал, наверное, пока по лесу бродил? Иди приляг, отдохни. А я пока все дела переделаю, пирогов тебе напеку. Хочешь с ягодой? Или с грибами?

Матушка улыбалась так, что Даньке стало не по себе. Он увернулся от ее руки, выскочил на улицу и перевел дыхание. Что-то здесь не так, в родной деревне Кологреевке. Надо пройтись и узнать.

Данька уверенно зашагал к церкви и дому старосты. День в разгаре, ясно дело, все в поле сейчас. Но, может, кто отыщется незанятый.

Солнце нависало над головой как сверкающая шляпка нового гвоздя, вбитого в небо. Погода в Кологреевке стояла прекрасная, летняя. И день был хорош. И встреченные люди Даньке улыбались и махали рукой. Он поначалу стеснялся, но после тоже стал махать и здороваться. Видимо, настроение у всех сегодня хорошее – неясно только, почему.

На «пятячке» возле церкви Данька замялся. Там лениво копошились чьи-то куры, было тихо и спокойно. И никого.

Он навострился уже было пойти дальше, но тут дверь избы старосты распахнулась, наружу вышел Всеволод Гордеевич, лениво потянулся и вдруг заметил Даньку.

– Данила! Ты ли это? – воскликнул староста.

– Здравствуйте, Всеволод Гордеич, – осторожно ответил Данька и сделал несколько шагов вперед.

– Ну, что ты стоишь как не родной? Иди сюда! Нюра, герой наш вернулся! – закричал староста куда-то в глубину избы. – Собирай на стол живо! Тащи все самое лучшее! Данила-спаситель вернулся!

– Герой… – Данька сделал еще несколько шагов.

– Скромный… Ну, точно, настоящий герой, – Гордеич подошел, крепко обнял Даньку и похлопал по спине. – Мы-то думали все, погиб ты, Аленку защищая. А ты жив. Спасибо тебе, сынок.

– Аленку… – нахмурился Данька

Староста чуть отстранился и посмотрел на него внимательно и печально:

– Вижу, подрало тебя чудище лесное. Пойдем-ка.

И поволок ничего не понимающего Даньку в дом. Там он выслушал еще порцию причитаний и благодарностей, щедро сдобренных слезами, от Аленкиной матери и снова был посажен за стол, где и пребывал в некотором ступоре.

А Всеволод Гордеевич деловито разливал по кружкам квас, пока жена его накладывала еды в Данькину тарелку, и рассказывал:

– Прискакала ведь верхом на твоем коньке вчера к ночи, перепуганная вся…

– Кто… прискакал? – спросил Данька.

– Аленка. Ты не помнишь что ли? Отдохнуть тебе надо, ты пей. Такое пережить не всякому доведется. Или скромничаешь опять? Да ты не тушуйся, она все рассказала. И как в лесу заблудилась, и как чудище на нее вышло, и как ты невесть откуда появился и ее спас. На конька закинул и отправил домой галопом.

«Я? – вяло удивился Данька про себя. – Не было такого».

Сомнения, видимо, отразились на его лице, потому что староста наклонился вдруг над столом, вгляделся пристально и сказал со значением:

– Я вот что тебе скажу. Всегда ты мне нравился. Хороший парень, скромный, работящий, мать уважаешь, заботишься о ней. Присматривался я к тебе давно, а тут сам бог случай послал.

«К чему это он ведет?», – подумал Данька.

– Ты меня, Данила, знаешь, – продолжил староста. – Я человек не жадный. Какую хочешь награду дал бы тебе за спасение дочки. Да только она сама уже попросила…

– И что же? – шепотом спросил Данька.

Разговор по-прежнему казался ему не в пример странным и диковатым. Вот сидит напротив обычно суровый староста, потчует его, хвалит непонятно за что, называет героем. Только по каким таким заслугам? Данька точно помнил, что Аленку не спасал. Не было ведь такого? Или, может, было, да он запамятовал?

Данька вдруг подумал, что все его приключения в лесу выглядят такими обманчивыми, сказочными… Как будто случились очень давно. Или вообще не случались? Ну, в самом деле. Русалка? Исчезающие тропы? Морочное болото?

Ему вдруг эти похождения показались такими же зыбкими, как призрачная топь, из которой он вытаскивал Ульянку. А староста был живой и настоящий. И говорил так убедительно и правдиво. И Данька вдруг поймал себя на мысли, что ему это… нравится.

Нравится, что с ним говорят, как с равным. Что угощают и благодарят. Что называют героем – по правде, а не в шутку. Что матушка вдруг подобрела, а соседи стали с ним приветливы… А если так – то почему бы не поверить в то, что он и правда герой? Что он был в лесу и спас там Аленку? А теперь вернулся победителем.

Ведь всегда же хотел именно этого, разве не так? Хотел признания и славы, любви и внимания. Хоть немного.

И теперь, когда сидящий напротив Всеволод Гордеевич вдруг заговорил о награде, Данька внутренне возликовал от переполнявших его теплых чувств, до конца не веря в происходящее.

И потому спросил очень тихим шепотом:

– И какую же награду попросила Аленка?

– Ясно какую, – усмехнулся староста. – Засылай сватов.

Данька поперхнулся квасом.

– Сватов? А как же… Козьма Иваныч и Егор? Уговор же…

– Дело, Данила, дороже слов. А ты делом доказал, что достоин. Или не по сердцу тебе дочка моя?

– Да я… да вы… да она… – вспыхнул Данька.

– Понял я, в словах ты не силен, – улыбнулся староста. – Да тут слова и не нужны, и так все ясно. Аленка! Ну, выйди уже, покажись! Знаю же, что за стенкой подслушиваешь.

Аленка явилась почти сразу, и Данька поначалу оторопел, потому что редко видел ее так близко. Да, в общем-то, никогда. А тут – стояла совсем рядом. Красивая. И смотрела так нежно, приветливо… И Данька вдруг понял: вот оно. То, ради чего, он терпел столько лет. Он теперь – богатырь. И получит свою Василису, потому что спас ее от чудища и имеет право.

Данька в голове уже даже представил себе это чудище – страшенного вида и огромного роста, с зубами в три ряда. И так же ясно вообразил себе, как с ним бился. Мечом! Нет, копьем! Нет, и тем, и другим одновременно! Вот откуда раны на лице.

И так хорошо от этого видения стало, что Данька уже и не хотел ничего другого представлять. И совершенно забыл, что пошел искать Тишку-Тулпара, который где-то на выпасе.

«На каком выпасе?», – лениво шевельнулась в голове мысль, но Данька тут же ее отбросил за ненужностью. Потом.

– Дети мои, – облокотился о стол Всеволод Гордеевич и улыбнулся одобряюще. – Прямо глаз радуется на вас смотреть. Ну, идите, погуляйте. Погоды такие хорошие нынче, сено скошено…

И Данька сам не понял, как вышел из дома старосты под руку с Аленкой и пошел в сторону сенокосного луга…

И как упал спиной в мягкий стог – тоже не понял. Но валялся сейчас в душистом сене, щурясь на яркое солнце и кудрявые облака, чувствуя правым боком живую и теплую Аленку, которая лежала рядом, тоже глядя в небо и улыбаясь. Одуряющее-сладко пахло скошенной травой, цветами, молоком, медом и чем-то еще совсем неведомым, но оттого не менее приятным…

Данька ощущал все это и боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть. Чтобы не случилось так, что он вдруг моргнет – и все это рассыплется как морок, и он снова окажется на развилке – один, потерянный, никому не нужный.

Аленка хихикнула и пощекотала ему нос пушистой метелкой овсяницы:

– Ну, что ты молчишь?

А Данька вдруг понял, что совершенно не представляет себе, что в таких случаях надо говорить. И о чем. На мгновение накатил страх: сейчас она поймет, что он не настоящий герой, рассмеется и убежит. И все закончится.

Может, поцеловать ее?

– Можешь меня поцеловать, – сказала Аленка, словно прочитав его мысли. Прикрыла глаза и слегка надула щеки.

И Данька поцеловал – неловко ткнувшись губами в губы. И тут же отпрянул. Ну, теперь-то она точно убежит! Аленка не убежала. Лишь улыбнулась и закинула руку за голову:

– А больше пока нельзя. До свадьбы.

Свадьба у Даньки в голове пока совсем не укладывалась. Тут бы с внезапно накатившим счастьем разобраться сначала. А Аленка между тем продолжала:

– Сыграем после Покрова, да? На чистом белом снегу. Я в красном буду, батюшка уже сукно заказал. Там и тебе на рубаху останется. Вышью по подолу соколов и голубиц, Райка мне бисером поможет расшить. Но тебе на это смотреть нельзя…

– Райка? – спросил Данька. Имя вдруг всплыло в памяти, а вслед за ним – смутные воспоминания о краже, о народном суде, о розгах… – Ты же ее вроде в воровстве обвинила?

– Я? – удивилась Аленка. – Тебе голову, наверное, Даня, напекло. Райка – моя лучшая подружка. Чтобы она у меня воровала? Придумаешь тоже.

– То есть, не было ничего?

– Ничего не было. И быть не могло. Ты же знаешь – у нас в Кологреевке никогда ничего не происходит, – рассмеялась она.

Смех был искренний, чистый, нежный, как пастушья дудочка…

Но Данька уже ощутил какую-то неясную тревогу. Небольшую, но оттого не менее назойливую. И в голове вдруг всплыло еще одно имя.

– А Ульянка тоже нашлась?

– Какая Ульянка? – опешила Аленка, и Данька, посмотрев в ее красивые голубые глаза, увидел в них лишь отражение неба и искреннее удивление.

– Тоже подружка твоя. Гончара Матвея Лихачева дочка.

– У Лихачевых двое детей – Варька да Емелька, оба маленькие еще. И что за Ульянка тебе вспомнилась? Кто такая? – Аленка игриво хлопнула его по руке травинкой.

Данька с трудом отвел взгляд от ее прекрасного лица и поднял голову вверх.

И понял вдруг, что в деревню он вернулся уже несколько часов назад. А солнце с той поры не сдвинулось ни на вершок.