Дафна
Сегодня тот самый вечер. Я собираюсь действовать с Кэмероном Хастингсом.
Я нервничаю и волнуюсь, но чертовски готова к этому. Я слегка сдвигаюсь на диване рядом с ним, его нога касается моей. Он развалился под фиолетовым пледом, раскинув конечности, будто чувствует себя как дома.
— Ты едешь в Сан-Франциско на праздники? — Я наклоняюсь ближе, надеясь, что хайлайтер на моих скулах привлечёт его внимание. Когда он поцеловал меня в свой день рождения, я поклялась, что всё дело в этой мерцающей пудре. Сегодня я нанесла её ещё ярче, чтобы его губы оказались именно там, где я хочу — на мне.
— Возможно, на пару дней, — он проводит рукой по волосам. — Мои родители достают огромную ёлку. Мы всегда украшаем её вместе, устраиваем большой обед и ужин, смотрим фильмы, играем в «Кто я?» и «Я никогда не…»
— Звучит здорово. — Семья Кэмерона кажется такой… нормальной. Интересно, какой он с ними? Смеётся ли так же, как со мной? Разглаживаются ли наконец эти вечно нахмуренные брови? — Я тоже навещу семью перед тем, как мои мамы уедут в праздничное путешествие. Может, столкнёмся в «Сент-Кларидж», — говорю я, стараясь звучать непринуждённо.
— Буду считать дни.
Сердце, познакомься с сальто.
— Я тоже. — Я беру пульт с журнального столика, заваленного моими киношными закусками — мармеладными мишками, попкорном, Maltesers — и более здоровыми вариантами Кэмерона: овощами, фруктами и хумусом. Может, сегодня он наконец сдастся и попробует что-то вкусное. Листаю варианты фильмов. — Что тебе хочется? Я обожаю трогательные мелодрамы.
— Зачем тебе плакать?
— Это катарсис. Плакать почти так же приятно, как испытывать оргазм. — Он бросает на меня взгляд, задерживается на моём лице, затем опускает глаза на губы. Я краснею и отворачиваюсь. — И не заставляй меня рассказывать про анимационные короткометражки, где люди делают добрые дела — берут бездомного пса или делятся печеньем с незнакомцем. У меня целая коллекция для эмоциональной разрядки. Могу показать, если у тебя есть нерастраченные чувства.
Он глубоко смеётся.
— У меня есть способ справляться с ними самостоятельно.
Мы будто играем в сексуальную карточную игру, но я уже готова сдаться. Он так близко. Всего несколько сантиметров. Я включаю случайный фильм, пытаясь скрыть пылающие щёки.
— Как насчёт этого?
— Ты шутишь.
Я смотрю на него с недоумением.
— Что?
— «Шрек»? — Он кривится.
Я драматично вздыхаю.
— У тебя что, есть что-то против классики, которая бросает вызов сказочным стереотипам и учит быть собой?
— Ты не поверишь, но в ночь нашей встречи моя семья дала мне «Шрека» в игре «Кто я?», потому что думает, что я на него похож. — Он качает головой, но в уголке губ мелькает улыбка.
Он и правда огр. Мой огр.
— Боже, они правы! Я всегда считала тебя эклером — твёрдым снаружи, мягким и нежным внутри — но Шрек ещё лучше.
— Серьёзно? — Он хватает мою руку и прижимает к своим стальным прессам. Мускулы напрягаются под футболкой. Мы оба замираем, дыхание сбивается. — Видишь что-то мягкое и нежное?
Не-а. Только я. Всё моё тело будто зефирка в микроволновке — раздувается и вот-вот лопнет.
— Нет, он твёрдый. Очень твёрдый.
Он отпускает мою руку, но я не спешу убирать её. Одним движением — и я могла бы снова поцеловать его. Но струсила. Хочу, чтобы первый шаг сделал он. Мне нужно знать, что он может быть уязвимым.
— Если я Шрек, то ты что, моя ослица? — спрашивает он.
— Моя задница не такая аппетитная, как твоя, — вырывается у меня, и я отдергиваю руку. Чёрт, я всё порчу.
— Аппетитная?
— Ну, знаешь, сочная и упругая, потому что ты делаешь столько приседаний на тренировках, — отвечаю я, небрежно закатывая глаза.
— Ты стала настоящим экспертом по моим тренировкам.
— Мне нужно разбираться в игре, чтобы не теряться на следующем матче.
— И мои тренировки ягодиц входят в программу?
Я пожимаю плечами.
— Это в книге.
Это совсем не так.
— Конечно.
Я сглатываю и нажимаю «воспроизвести».
После двух пачек попкорна и половины миски мармелада (всё съедено мной) мы доходим до момента, где Фиона раскрывает свою истинную природу Шреку. Голова Кэмерона лежит у меня на плече. Его ровное дыхание поднимает и опускает грудь. Он как огромный сонный кот, а я — счастливица, которую он выбрал. Я стараюсь сидеть неподвижно, лишь изредка осторожно проводя пальцами по его руке или вдыхая запах его волос.
Глаза наполняются слезами — признание Фионы всегда выбивает меня из колеи. Я всхлипываю и смотрю на Кэмерона. Он прикусывает губу и… стоп, он что, плачет?
Мой рот открывается.
Это невероятно интимно. Его обычно непроницаемое лицо смягчено светом экрана. Он морщит нос, пытаясь сдержаться, но поздно — одна слеза скатывается и теряется в щетине. Тепло разливается у меня в груди и опускается… в совсем неподходящее место.
Неужели я возбуждаюсь от того, что этот мужчина плачет?
Жар между бёдер усиливается. Сердце бьётся так громко, что он наверняка его слышит.
Я провожу пальцем по следу слезы на его коже. Кэмерон выпрямляется. Он смахивает влагу с щёк.
— Чёрт возьми, — хрипло бормочет он.
Я нервно хихикаю.
— Эй, — говорю я, стараясь сохранить лёгкость. — Теперь ты можешь признать, что это почти как оргазм. Или, если кто-то спросит, плакал ли ты во время фильма, ты сможешь сказать «да».
— Да, это точно поможет мне выиграть в «Я никогда не…» у семьи. Хотя вряд ли.
— А как вообще побеждают в этой игре?
— Могу показать прямо сейчас, — говорит он, закидывая ногу на диван и кладя руку на спинку. Его мышцы напрягаются.
Внутри всё трепещет.
— Хочешь сыграть? — Я ставлю фильм на паузу.
— Да. Правила такие: за каждое «я никогда не…», которое ты делала, ты ешь одну из моих закусок.
Я с отвращением смотрю на тарелку с овощами.
— Это жестоко. — Он усмехается, бросая вызов. — Ладно. Но если мне придётся есть траву, ты съешь одного моего мармеладного мишку.
— У меня во рту не было ничего сладкого месяцами.
Внутри всё превращается в лаву.
— Боишься, что тебе понравится?
Он сжимает свои красивые, исцарапанные пальцы с распухшими суставами.
— Ты даже не представляешь.
Это чистая пытка. Каждое наше взаимодействие в последнее время сводит с ума. Когда мы договорились остаться друзьями, я думала, что справлюсь. Его холодное приветствие при встрече убедило меня, что я смогу устоять. Но чем ближе я его узнаю, тем сильнее происходит то, чего я боялась больше всего — он мне нравится. Очень.
Может, моя сестра права, и я просто безнадёжный романтик, не способная на лёгкие отношения.
Но Кэмерон Хастингс ворвался в мою жизнь так, как я и представить не могла. Все те годы без приключений кажутся древней историей, когда мы участвуем в «Годе Да» — мчимся на его машине вдоль побережья, играем в лазертаг под прикрытием или катаемся на велосипедах по Гайд-парку, закутавшись в свитера.
Всё в нём заставляет меня хотеть сказать «Да, да, да». Моё тело умоляет: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».
— Ну, начинай ты, — шепчу я.
— Я никогда не… — Он оглядывает комнату. — Делал подарок своими руками.
Я выбираю наименее противное из его угощений: дольку яблока.
— Ты просто хочешь заставить меня это съесть, да?
— Не знаю, о чём ты. — Он ухмыляется, наблюдая, как я хрумкаю яблоком, одновременно откусывая шоколадку, чтобы было похоже на яблоко в глазури.
— Я никогда не… целовалась под дождём. — Я прикусываю губу, вспоминая, как он прижимался ко мне на капоте его машины. Слишком откровенно? Да кого это волнует.
Он кладёт в рот мармеладного мишку и медленно жуёт.
— На вкус как резина.
— Покрой что угодно сахаром — и я это съем. — Его зрачки расширяются. — То есть… я люблю сладкое. Расскажи про этот поцелуй под дождём, — неуклюже поправляюсь я, надеясь, что он сменит тему.
— Мой первый поцелуй был под дождём.
— Правда?
— Мне было шестнадцать. Она играла в женской футбольной команде, — он говорит с ностальгической улыбкой. — Мы заканчивали тренировку, и вдруг пошел дождь. Все побежали прятаться, кроме нее. Она смеялась, кружилась под дождем.
Меня пронзает волна ревности, смешанной с тоской.
— И что потом?
— Я тогда вообще не знал, как разговаривать с девушками, — признается он. — Сказал ей, что она испортит бутсы. Она назвала меня умником и стукнула по руке. А потом я поцеловал её.
Значит, если я его ударю, он с большей вероятностью поцелует меня?
— Это так на тебя похоже, — я легонько бью его по плечу. Он смеется, но даже не пытается прикоснуться губами к моим. Что ж, теория не сработала. — Ты вообще когда-нибудь встречался со спортсменками?
— Нет, — бормочет он. — Было бы сложно. Совмещать отношения и карьеру кажется невозможным. Для этого нужен кто-то особенный, ради кого я бы находил время.
— Логично.
Мое сердце пропускает удар, как заевшая пластинка. Он всегда находит для меня время.
Хотела бы я, чтобы у меня над головой была неоновая вывеска с надписью: «Поцелуй эту девушку, Хастингс». Если у него нет времени на девушку, может, мы могли бы быть просто друзьями с привилегиями? Это точно подошло бы под мой «Год Да».
— А у тебя? Каким был твой первый поцелуй? — спрашивает он.
— Ничего такого романтичного, — вздыхаю я, морщась. — Мой первый поцелуй был на вечеринке для первокурсников. Я так нервничала, что столкнулась с парнем носами. Он рассмеялся, а мне было ужасно стыдно. Его друзья потом неделями называли это «Неуклюжим поцелуем». Это было так неловко.
Я тогда мечтала, чтобы земля разверзлась и поглотила меня.
Выражение лица Кэмерона становится серьезнее, его челюсть напрягается.
— Тот парень не понимал, что у него было, — говорит он. — Если бы это был я, я бы считал себя самым счастливым человеком на свете.
Я моргаю.
— Правда?
Мое сердце тает, как мед.
— Любой был бы счастлив разделить с тобой такой момент. И если кто-то еще посмеет высмеивать твои поцелуи, им придется иметь дело со мной.
Я погружаюсь в диван, готовая отказаться от своего плана. Если бы он хотел меня поцеловать, он бы уже это сделал.
— Спасибо, Кэмерон.
Он наклоняется ближе, убирает прядь волос за мое ухо, слегка касаясь моей щеки. Подождите, может, мой мерцающий хайлайтер все-таки работает!
— Я серьезно, Дафна. Ты заслуживаешь того, кто ценит тебя всю — с твоими неуклюжими поцелуями и всем остальным.
Тебя.
Я хочу тебя.
Я хочу, чтобы это был ты.
— Может, у меня будет второй шанс на первый поцелуй.
— Надеюсь, — воздух между нами становится густым от напряжения, словно заряженным электричеством, которое никто из нас не может разрядить. Он откашливается и неловко смеется. — Ладно, моя очередь. Никогда не… засиживался допоздна, разговаривая с кем-то.
Мой рот открывается.
— Это низко! Ты же знаешь, что мои вязальные марафоны длятся всю ночь!
— Правила есть правила, — он пожимает плечами, протягивая мне морковку и позволяя своим пальцам слегка коснуться моих. Я жую и думаю над следующим вопросом.
— Никогда не… видела северное сияние.
Никто из нас не тянется за закуской.
— Хочешь добавить это в свои приключения «Года Да»?
— Очень! Может, после моего ретрита мы могли бы съездить. Ну, если ты сможешь вписать меня в свое расписание.
Он приближается, словно медленно плывет сквозь воду.
— Не вижу причин отказаться.
«Для этого нужен кто-то особенный, ради кого я бы находил время». Его слова звучат у меня в голове.
Я особенная.
— Да, — выдыхаю я, закидывая ноги на его колени. Наши лица так близко, что я бы согласилась даже на эскимосский поцелуй.
Его пальцы скользят по моим бедрам, его глаза изучают мое тело, пока в них не вспыхивает искра.
— Никогда не… был связанным, — говорит он низким, дразнящим голосом.
— Что? — я кашляю. Во рту пересыхает.
— Совсем связанным, — он кивает на мою футболку с надписью «Связана намертво»21.
Я отмахиваюсь.
— Это просто каламбур про вязание.
— Каламбур, да?
— Да! — смеюсь я, толкая его в плечо так, что его золотая серьга дрожит.
Становится невыносимо жарко. Его взгляд темнеет, становится интенсивнее. Кэмерон наклоняется ближе, его дыхание обжигает мою кожу.
— Я тебе не верю, — шепчет он, заставляя меня дрожать. — Думаю, тебе нравится сама идея быть связанной. Немножко.
А мне? Может, с правильным человеком.
— Похоже, тебе эта идея нравится больше.
— Никогда не пробовал. Может, с правильным человеком.
О боже. Он читает мои мысли, да?
— Ладно… Никогда не… ломала кость, — говорю я. Он берет еще одну мармеладку. Его челюсть двигается, а его щетина делает со мной вещи, которые должны быть вне закона. — Значит, ты расскажешь, как сломал нос?
— Первый раз?
— А сколько их было?
Я прищуриваюсь, наклоняясь, чтобы рассмотреть его нос. Он слегка искривлен в центре, переносица идеально вписывается между бровей, будто так и было задумано.
— Три, — признается он. — А еще переломы пальцев. Большинство несерьезные, но вот этот… — он протягивает левую руку, показывая кривой мизинец. — Этот так и не восстановился.
Я провожу пальцами по его грубой коже, затем переплетаю наши пальцы.
— Мне нравятся твои руки, — шепчу я. — Они такие… сильные. В них видна твоя работа. Все эти спасения и все такое. — Жар разливается по спине. — И твой нос тоже нравится.
Он смотрит на меня, пока я поднимаю свободную руку к его лицу, провожу по переносице и останавливаюсь на кончике.
— Правда? — он тяжело дышит, глядя на меня из-под темных ресниц. Он сжимает мою руку крепче, массируя ладонь большим пальцем.
— Да. Он придает тебе характер. А я обожаю характерных.
Я продолжаю исследовать его лицо, поднимаясь к бровям, обводя сильную линию челюсти. Мой пульс бешено колотится, когда я касаюсь выбритых висков на затылке.
Кэмерон наклоняется ко мне. Наша игра превратилась в «Сколько ты выдержишь?». Он притягивает меня ближе, его губы дразняще близко к моим.
— Так… что еще тебе во мне нравится? — его голос звучит как мурлыканье.
Мой палец скользит по его проколотому уху. Нервы будто бьют током. Я медлю у его челюсти, наслаждаясь шероховатостью щетины.
— То, что я открываю в этой игре, — признаюсь я. — Твоя очередь.
— Никогда не… — его взгляд медленно скользит по мне. — Не держал цепочку от браслета в зубах.
Никто из нас не тянется за едой. Я поднимаю бровь и убираю руки.
— Ты уверен, что не делал этого в ту ночь, когда мы были вместе?
— Я бы запомнил.
На моей лодыжке безобидно болтается цепочка с ракушкой. Кэмерон смотрит на нее, будто в его голове крутятся шестеренки.
— Ну, это легко исправить, — небрежно предлагаю я, вытягивая ногу.
Одним движением он хватает меня за икру — твердо, уверенно. Его прикосновение обжигает. Я откидываюсь на диван, пока он медленно целует мою ногу. Его щетина щекочет кожу, каждая щетинка — как искра.
Когда он добирается до цепочки, мой мозг превращается в кашу. Момент растягивается. Его язык медленно скользит по металлу. Его глаза смотрят на меня, обещая все, что было и что может быть.
Вызывайте врача, потому что я официально в отключке.
— Д-думаю, тебе придется съесть мармеладку, — мой дрожит голос.
— Оно того стоило, — он отпускает мою ногу, бросая на нее долгий взгляд. Затем берет мармеладку и откусывает половину. Вонзи эти зубы в меня! — кричит мой мозг.
— Насчет той ночи… — я колеблюсь. Будь увереннее, Дафна! Я уже целовала его однажды. Могу и еще раз. — Когда ты сказал, что не переставал думать об этом… что ты имел в виду?
Вместо «Футбола для чайников» мне стоило взять «Флирт для безнадежных».
Знакомая морщинка над его носом появляется снова.
— С тобой было… легко.
— В каком смысле?
— Я никогда не был с кем-то, кто… — его взгляд фокусируется на мне. — Так много меня хвалил. Это было невероятно сексуально. Мне нравилось, как ты говорила о том, что тебе нравится. Ты была потрясающе.
Милая, очаровательная, сладкая, — вот мои обычные ярлыки. Сексуальная? Только с Кэмероном. Внутри у меня все тает.
— О, хорошо, — хриплю я. — Ты тоже хорошо использовал свой рот.
Я что, только что это сказала?
— То есть, твои слова были приятными, — поправляюсь я. Голова кружится.
— Ты думала об этом? — спрашивает он.
Пфф, думала ли я об этом? Только в постели, в душе, каждый раз, когда я в его машине. Когда он смотрит на меня или флиртует. Или когда смеется, будто все еще привыкает к самой идее радости.
— Иногда, — говорю я.
Наши тела сближаются, будто магниты с собственным разумом.
— Никогда не было такого, чтобы я...фантазировала о друге очень недружелюбным образом.
Кэмерон замирает, взгляд скользит к миске с мармеладом. Медленно, намеренно, он берет одну конфету и отправляет в рот. Сердце кувыркается. Я хватаю морковку и откусываю.
— Никогда не было такого, чтобы я хотел нарушить свое правило «никаких футболистов», — говорит он мертво серьезно.
— Ты что, до сих пор не понял, Гусь? В нашем мире это называется сокером.
Я тянусь к журнальному столику, но рука Кэмерона перехватывает мою. Он берет меня за подбородок, приближает свое лицо, останавливается в миллиметрах от того места, которое поцеловал в свой день рождения, но не касается.
— Ты даже не представляешь, как долго я ждал, чтобы услышать это от тебя.
Его губы слегка касаются моих — осторожно, дразняще. Волна жара пронзает меня.
Еще. Мне нужно больше.
Ресницы дрожат, я закрываю глаза, и будто Кэмерон действительно читает мои мысли — потому что он целует меня.
Мир останавливается.
Сначала медленно, словно мы оба боимся разрушить чары. Но затем он нависает надо мной, его теплое, твердое тело прижимается ко мне, рука скользит к моей шее, притягивая ближе, углубляя поцелуй. Как будто плотина прорвалась — и вся накопившаяся страсть и напряжение вырываются наружу, поглощая нас.
Я задыхаюсь в его поцелуе, и он пользуется этим, проникая языком в мой рот, исследуя, пробуя. Я таю в его объятиях, руки скользят по его груди, ощущая рельеф мышц под рубашкой. Мое самое любимое. Он стонет — низкий, первобытный звук, от которого внизу живота разливается жар.
— Ты так прекрасна, — шепчет он, горячее дыхание обжигает мои губы.
— А ты... ты заставляешь меня чувствовать себя живой.
Наши поцелуи становятся жадными, отчаянными, будто мы не можем насытиться друг другом. Его руки забираются под мою футболку, касаются кожи — я вздрагиваю. Я стягиваю с него рубашку, и он делает то же самое с моей.
— Я не переставал думать о тебе, — его голос хриплый от эмоций. — Каждый раз, когда я рядом с тобой, я просто схожу с ума.
— Кэмерон...
— Твои свитера и эти дурацкие футболки с надписями сводят меня с ума, — он осыпает горячими поцелуями мою шею, ключицы, спускается ниже. — Я думал о тебе так, что даже не могу объяснить. Каждый твой смех, каждый вздох, каждый звук — они живут в моей голове с той самой ночи. Думал о тебе так, что ты бы покраснела.
Он покусывает мочку уха, проводит языком по горлу. Я вскрикиваю, впиваясь ногтями в его плечи.
— Я мечтал о тебе, Дафна. О нас. О том, каково это — снова обладать тобой.
Он произносит слова, которые я держала в себе месяцами. Его спортивное тело — чудо под моими пальцами, каждый мускул напряжен и рельефен. Рядом с ним я чувствую себя в безопасности. Красивой. Сексуальной.
— Говори. Говори все, — умоляю я.
Неоспоримая твердость в его джинсах становится очевидной.
— Поздней ночью, когда только я и звуки из твоей комнаты, я позволяю мыслям блуждать. Я представлял тебя в своих объятиях, твою кожу на своей, вкус твоих губ. Я думал о тебе в душе, воображал, что ты там со мной, твои фиолетовые волосы мокрые. Я смотрел твои стримы, просто чтобы слышать твой голос. Я даже... — он замолкает, голос хриплый. — Я даже трогал себя, думая о тебе.
Хватит ждать. Он мне нужен. Я расстегиваю его джинсы.
— Ты даже не представляешь, что со мной делаешь, — стону я, пока он снова пожирает мою шею. — Я тоже думала о тебе, Кэмерон. Каждый день, каждую ночь. Я хотела поцеловать тебя еще с твоего дня рождения. Может, даже раньше.
Его руки повсюду, но этого недостаточно. Мне нужно больше. Я выгибаюсь навстречу ему.
— Тогда давай перестанем думать и начнём действовать.
Я выдыхаю дрожащее.
— Да, да, да.
Киваю в нетерпении, пока Кэмерон стаскивает с меня шорты. Его поцелуй становится требовательнее.
И вдруг жужжание прорезает рой сирен в моей голове.
Я тону в ощущениях, в жаре, страсти, всепоглощающем желании — но пиканье и вибрации не прекращаются, заставляя меня замереть.
В последний раз мой телефон взрывался так, когда «Stone Times» написали о моём вязальном ретрите. Жар между ног сплетается с тревогой, а в кости просачивается ледяной ужас.
— Игнорируй, — глухо бормочет Кэмерон, задыхаясь. Я пытаюсь, но уведомления множатся, пока телефон не падает со столика. Я отстраняюсь, дрожа от немого ужаса. — Нет, Дафна, останься.
— Прости, я должна… это может быть моя сестра или мамы, — лепечу я, хватая телефон. Отключаю звук и пытаюсь разобрать мелькающие уведомления, но голова кружится, паника накрывает.
Всплывает фото. Не просто фото — это я и Кэмерон. На парковке стадиона «Линдхерст» в субботу. Дыхание перехватывает, в груди сжимается узел страха.
16 ноября
Кэмерон Хастингс: Лучше забивает очередной инфлюенсерше, чем голы за «Линдхерст».
Я в таблоиде. Мы в таблоиде. Этого не может быть.
Наши улыбки, наш личный момент — превращены в спектакль.
— Всё в порядке? — голос Кэмерона дрожит от беспокойства.
Я должна сказать ему. Пальцы трясутся, пока я листаю статью. Сердце колотится, хотя я знаю — не надо читать комментарии.
очередной уродец для Хастинга лол
обычный пиар, имхо
она одержима!!! ОТЧАЯЛАСЬ ЧТО ЛИ
явно помогла с аукционом, чтобы к нему подкатить
чё за вязальная инфлюенсерша?
ДА ЛАДНО, ОН ТАКУЮ ДАЖЕ НЕ ЗАМЕТИТ
дешёвка из WAG22
Грудь сжимает, будто воздух выкачали из комнаты. Жар на шее — уже не от Кэмерона, а от осознания, что сотни незнакомцев разглядывают меня.
В панике всплывает память: одиннадцатый день рождения. Вечеринка в стиле фей. Популярные девочки. Фото, которые они выложили онлайн, высмеивая меня. «Лузерша», «чудачка», «фрик»…
Комментарии становятся всё злее. Я часто моргаю, пытаясь стереть статью, врезавшуюся в сетчатку.
— Утенок? — Кэмерон бледнеет. Он понимает, потому что с ним это уже было. Дрожа, поворачиваю к нему экран. Его лицо спокойно, но челюсть напряжена, брови сведены. — Чёрт.
Он пытается скрыть — панику? Страх? Делает несколько резких вдохов. То же выражение, как тогда, когда на него напал фанат. Затем хватает одежду.
— Я разберусь.
— Кэмерон. — Я тянусь к его руке, но он не смотрит в глаза. — Всё нормально. Это просто слухи. Мы же не встречаемся, так что это ложь, да? Всё в порядке.
— Я это удалю. — Его рычание не оставляет и следа от нежности, звучавшей минуту назад.
— Хорошо.
— Обещаю. — Он приподнимает мой подбородок. — Мы в порядке. Я всё исправлю.
Но его лицо выдаёт: в нём мелькает гнев и что-то ещё — сожаление? Живот сводит резкой болью. Я совершила ошибку? Мы всё испортили?
— Хорошо, — мой голос дрожит. Я ищу поддержки, но вижу лишь разрастающуюся пропасть между нами.
Кэмерон накидывает на меня плед, его прикосновение мягкое, но отстранённое. Усаживает рядом на диван, но теперь между нами — целая бездна. Давят невысказанные правды и страхи.
— Я никуда не уйду. Я разберусь.
Его слова путаются в голове с предупреждениями Беы о беспощадных СМИ. Очевидность бьёт: то, что было нашим, теперь принадлежит всем.
Я пытаюсь понять его, но осознаю главное: ничего не «в порядке».